И бутылка рому

Вечер только разгорался, музыка сходила из одного жанра в другой, ласково лизала уши густыми мазками шершавого языка. Ноты осыпались под веками темным колючим ворохом, зудя слепым напоминанием о незаконченной музыкальной школе: выгнали из-за сигареты, выкуренной с подоконника хорового класса в зимнюю тишину. Утро было морозное, Маришка подхватила свою первую болезнь, и предчувствие неминуемого доходило до зуда. Он перебивался запрещенными сигаретами: музыка из жизни в один день не уйдет, кто-то родной и в один час сломаться может. Марк, забирая свои документы, пачкал руки в холодном пепле и чужой откашливаемой крови. Незримо, конечно. Тогда все было лишь тонким намеком на ощущение. Где-то с краю сознания. Влюбилась и сломалась влюбилась, с кем не бывает. Тысячи влюбляются, десятки тысяч расстаются, и это в порядке вещей, как что-то совершенно обыденное и незначительное. Маришка, похоже, тоже так думала. Понадеялась, «само пройдет, точно нет ничего страшного». Теперь переживала последние стадии. Глупым, наивным ребенком, каким и была. Марк следил за ней через калейдоскоп с колыбельными, первыми объятиями, новыми велосипедами и смазанным поцелуем в щеку («не в губы, значит, не считается»). На его глазах она перелезала из комбинезонов в платья-мешки, которые, лепестками кружась, со временем все ужимались и укорачивались, чередуясь с черными школьными юбками, немногим длиннее. Очки в тонкой оправе на линзы, фигурки Хацуне Мику на плакаты, глядящие такими «ятебяуничтожу» лицами, что и сам Марк мог чему-то у них научиться. Маришка становилась все красивее сквозь годы. Но упрямо тащила свою уродливую недолюбовь-недовлюбленность — многоодержимость — за собой, прогибаясь под грузом и расцарапывая себе спину в кровь. В ту самую, незримую, конечно. Чаще всего Маришка о чувствах своих молчала, как может молчать человек, каждая клеточка которого заходится в диком болезненном крике. Не было «его глаза такие глубокие, но бездонно холодные, еще немного и утону», не было «так больно, что себя хочу распороть, Марк, сердце вырвать и зажить без него». Ничего не звучало, но, казалось, оба они всегда это знали. Особенно в дыме сигарет и дешевом алкоголе. Музыка снова звучит громче, под ухом кричит что-то пьяный Норт. Марк, не глядя, вжимает тлеющую сигарету в потемневшую пепельницу и поднимается на ноги. Ему нужно ее найти; пробирается сквозь духоту квартиры, полной тесно сплетенных тел. В фиолетовом дыме проступают, медленно вырисовываясь, знакомые силуэты. Разбитые костяшки пальцев в рыжем пятне волос, зеленые смятые банки вокруг сонного Яриса. Маришки нет. И рваного куска у Марка в груди тоже. Недостает. Она пила на крыше. В одного. Прикладывалась к бутылке дрянного рома, — Марк не смог бы сказать, кто вообще его притащил — посиневшими губами обхватывая горлышко. Было холодно. Алкоголь стыл на ее коже, губы беспомощно мазали, липли к стеклу, пачкая бесцветными слоями блеска. Кровь собиралась в темных уголках рта; волосы, растрепанные и выцветшие от многократного осветления, собирали мелкие снежинки и подступающий зимний ветер. С поджатыми ступнями в одних белых чулках, без ботинок, Маришка напоминала Марку девочку из аниме, у которой все перманентно плохо. В сюжете должно пройти еще немного времени, чтобы появился дурачок главный герой и помог со всем справиться. Но вне сюжета был только Марк. — Знаешь, единственный раз, когда я ему нравилась, был под ромом, — Маришка серо очертила глазами темные крыши домов. — Мы целовались в пустой кладовке. Без никого лишнего, кто мог бы встать между, — сцепила пальцы, ногтями сдирая куски размякшей этикетки с бутылки, — только он этого даже не помнит. Она залпом допила оставшийся ром — скользнувшие мимо рта капли слезами скатились по подбородку, окрашивая мелкие горки снега в светло-коричневый — и поднялась на тонких шатающихся ногах. В своих мокрых белых чулках. Марк подхватил ее под коленями и прижал к себе; в его ключицу уткнулся холодный нос. — Сегодня мы молоды и веселы, Марк, — безжизненным голосом озвучила Маришка. — Давай проведем время вместе и отпразднуем. Она сжала его ладонь ледяными пальцами и повторила: — Давай отпразднуем.