Morpheus

Повелитель Сна был отцом тысячи сыновей, целого племени, но из всех их он выделял Морфея, который умел принимать облик любого человеческого существа по своему желанию. Никакой Сон не мог состязаться с ним в артистизме подделываться под облик людей: его голос, его походка, его лицо были в точности подобны оригиналу; кроме того, он точно повторял их одежды и часто выходил в мир.  — «Метаморфозы» 24 декабря, день Грозные, свинцом налитые тучи штурмовали с запада, намереваясь покрыть всё небо, скрывая какие-либо намёки на солнечные лучи. Летние цветы слились с грязью, и с тёплой поры осталась лишь жухлая, погнутая непогодой трава. Уолл слышал от воспитателей, что снега не будет и в этом году. Он с тоской перелистывал страницы книги, половина которой была изорвана, и лишь одна история — о мальчика-морфее, что бродил по свету, напевая песни и даря маки прохожим, была нетронута. Сироте было лишь семь лет, он не понимал значения многих слов и читал медленно, но историю о боге снов дочитал до конца и вновь намеревался повторить. Через некоторое время в окно стал барабанить дождь. Обычно ночью зимние промозглые ветра просачивались сквозь щели в окнах, забираясь под одеяло к каждому ребёнку, ныряли за шиворот и наводили стаи неприятных мурашек. И сейчас за окном воет ветер в поисках очередных жертв. Один глаз сироты видел плохо из-за сочного цвета синяка под глазом, пальцы дрожали лишь от мысли, что обидчики спят с ним в одной комнате, могут забрать книгу, доставшуюся ему от матери; что могут снова ударить и снова придётся носить неудобный гипс; что снова будут щипать глаза от непрошеных слёз. Но сейчас он в комнате один. Вслушивается в успокаивающий звук дождя и, прижимая книгу к груди, засыпает, забывая о всякой земной боли. Его били по щекам, и мальчик испугался, что обидчики вернулись с дневной прогулки, но услышал знакомый до боли, приятный, словно ласкающий слух, голос.        — Эй, — говорили в темноте. — Не пора ли проснуться, соня? На снегу легко замёрзнуть. И правда. Мальчик только сейчас заметил, что продрог, а одежда его промокла. Он медленно открыл глаза, увидев свисающую над ним голову лучшего во всём мире друга, улыбающегося так ярко, как никто более ему не улыбался. Уолл помнил знакомство с ним, когда впервые уснул не в объятьях тёплых одеял, уединившись в своей комнате, а на жёсткой, холодной кровати приюта под шёпот новоявленных соседей. И слёзы медленно превращались в ягодные реки, и крики родных в голове умолкли, склоняясь перед пением звёзд, и облик мальчика его возраста с широкой улыбкой на устах. Он назвался Ёлем, шмыгнув носом. И выглядел мальчик странно — с большими ушами, с чёрными, как смоль, крыльями за спиной и маком, запутавшимся в тёмных волосах. Так он представлял себе бога снов из любимой книги мамы. Морфей тогда раскрыл перед ним карту мира, и долго они сидели, склонившись над ней, выбирая место странствий — то ли горы под северным сиянием, то ли жаркие тропические острова с танцующими гавайскую хулу крокодилами, то ли переплыть самое длинное лимонное озеро. Долго они думали и решили в конце просто полежать на маковом поле, долго разговаривая и шутя. Он тогда заснул во время беседы на мягких алых лепестках под убаюкивающий голос Ёля, а проснулся на жёсткой кровати, прижимая книгу, что мама читала лишь вчерашним вечером, и вдруг на него навалилась вся боль и тоска реального мира. И забывался он только во снах. Мальчик привстал, и снег под ним радостно скрипнул. За весь день сирота впервые улыбнулся и снова бухнулся в снег, словно в постель. Он быстро задвигал руками и ногами, стараясь оставить после себя красивого снежного ангела. Друг же его, морфей, смотря на это всё, только хохотал звонко и радостно. Казалось, так они провели весь день. 24 декабря, вечер Его окатили холодной водой и, хохоча, убежали. Книга, во сне кинутая в угол кровати, осталась нетронута. Щёки согрели горячие слёзы и шлепки от воспитательницы, что била его за испорченное постельное бельё. Женщина пригрозила, что мальчик лишается сегодняшнего ужина и завтрашних завтрака и обеда. Засыпал он, как-то обычно бывало, под глупые смешки и нечастые, но едкие шутки в его сторону. Уолл лишь смотрел в ночное небо, зная, что где-то там, на самой яркой звёздочке, сидит его самый лучший на свете друг и улыбается ему так ярко, как никто более ему не улыбается. Он стёр слёзы с глаз и с трудом улыбнулся в ответ, стараясь не корчиться от холода — Ёлю это не понравится.

***

— Послушай, я, конечно, всё понимаю, — чётко произносил друг и по совместительству коллега, Скотт, сложив руки у себя на груди, — но нельзя посылать одному и тому же человеку одни только хорошие сны. Ты только прочти его биографию! Он деловито шагал по кабинету Ёля, размахивая руками и причитая о том, что рано или поздно их поймают, ведь морфей — это не незаменимый бог снов, а профессия, которой лишают за провинность жестокой казнью. Скотт взял папку бумаг, внимательно вчитываясь в написанное. Его чёрные, как у всех морфеев, крылья нервно трепетали, выдавая его опасения. Виновник же стыдливо смотрел в пол, время от времени отщипывая от смоляного крыла перья. В то время друг продолжал. — Ты только послушай. Когда мальчику было пять, дом воспламенился, и он слышал крики своих родителей, что погибли в том пожаре. Обычно остаются психологические травмы. Хоть кошмар для приличия ему подкинь. Мой подопечный… — Твой подопечный — зажравшийся маменькин сынок, которого каждое утро ждут готовый завтрак, машина, отвозящая до школы, куча друзей и… О! только подумай — никаких гематом на теле, ни фингала под глазом, так что пиздуй другим предъявлять что-либо, а моего оставь в покое, — быстро выпалил Ёль, не желавший никоим образом причинять вред своему подопечному. Скотт хотел бы что-то возразить, да только злобный взгляд напротив подрезал всякую смелую мысль на корню. — Что ж, — он встал, собираясь уйти в свой кабинет и оставить своего друга одного с его проблемой, как Ёль его окликнул. — Что? — Прикроешь? — от яростного выражения не осталось и следа. Его место заняли милая улыбка и молящий янтарный взгляд. — Всегда горой за тебя, — тяжело выдохнул друг. — Сукин ты сын. С этими словами Скотт покинул кабинет провинившегося. Ёль сел в мягкое кресло, собрав бумаги, разбросанные другом. Он улыбнулся фотографии мальчика. — Всё у тебя будет хорошо, — произнёс он с нежной улыбкой на устах. — И семья у тебя будет прекрасная. Я лично прослежу.

***

Мальчик проснулся оттого, что на молочную кожу падали большие снежные хлопья. В умиротворяющей тишине послышалось жалобное урчание. Сирота прикрыл впалый живот и исподлобья глянул на морфея, который, поняв всё без слов, уже бежал вперёд, в сторону местной пекарни. Аппетитный запах сладких булочек и пирогов чувствовался даже здесь. — Это нечестно! — крикнул Уолл, побежав вперёд. — Догони! — хохотал Ёль. Босиком они бежали по хрустящему снегу мимо вишнёвых рек и деревьев с картинами, а вдогонку им смеялись танцующие в воздухе снежинки. Мальчишки хохотали, бегая наперегонки, то обгоняя, то отставая от другого. И они почувствовали запах сладкой выпечки, а на горизонте показалась пекарня в виде огромного кекса с вишенкой на взбитых сливках. — Готовь стол! — крикнул девочка с оленьими ушами на макушке, Оленна, едва завидев их. — Эти угорелые бегут! Фраза «готовь стол» была необязательной, но девчушка кричала эту фразу каждый раз, несмотря на то, что стол для мальчика и его самого лучшего на свете друга был готов всегда. — Шоколадный пирог с пылу с жару! — весело воскликнул пухлощёкий мальчик, Лис, двигая лисьими ушками. — Люблю шоколадный пирог! — хором крикнули прибежавшие. Вскоре их усадили за стол, заботливо обслуживая. Горячий сироп плавил пирог во рту, оставляя сладкое послевкусие. Оленна, проходя мимо, каждый раз высказывала ехидство в сторону неудачно шутившего морфея. Лис каждый раз гонял ту, нарочито деловито прося не отвлекаться от работы. Уолл наслаждался каждым моментом, проведённом в этом месте. Мальчик с особой жадностью вслушивался в слова друга, охотно откусывал большие куски от пирога, запивая приятно обжигающим горячим вишнёвым сиропом. Изредка он посматривал на обслуживающую других посетителей Оленну и ехидно вставляющего комментарии Лиса. Он знал, что рано или поздно всё чудо испарится в воздухе. И стоило ему об этом подумать, как перед ним возник мальчик лет трёх с медвежьими ушками и циферблатом в полном мягком животе. Он умиленно показывал на живот, где большая стрелка беспощадно приближалась к семи. — Пора, — сказал мишка. 25 декабря Ровно в семь по коридорам пробегает звон будильника, отталкиваясь от потрёпанных временем стен с отслаивающейся краской, раздражая слух каждого спящего. Уолл встаёт с трудом, дрожа от холода и не желая расставаться с одеялом, под которым было относительно тепло и уютно. Но скоро придёт воспитательница, и если она увидит, что он ещё не одет, то мальчик может получить обжигающую пощёчину. В нём пробуждается голод, когда он видит, как сидящие рядом мальчишки аппетитно поедают кашу, запивая всё остывшим чаем. Его желудок жалобно урчит, и соседи лишь усмехаются, когда Уолл стыдливо опускает глаза. Но сзади кто-то неуверенно его треплет по спине, и он оборачивается. Девочка из группы помладше, Кенни, как её все называют, незаметно вкладывает в его ладонь кусок хлеба. Мальчик благодарно принимает его, обещая себе когда-нибудь отплатить ей добротой. Он в последний раз кидает взгляд на девочку и останавливается на плюшевом медвежонке, держащего часы двумя лапками у живота, — игрушка, с которой Кенни не расставалась с того момента, как та прибыла с другими вещами с благотворительности. Уолл прячет кусочек хлеба под футболку, когда группа встаёт, чтобы покинуть столовую. Мальчик любил играть, но было не с кем, поэтому каждый раз, когда выдаётся свободное время, он отправляется в библиотеку, где его не смогут тронуть или обидеть. В помещении пахло пылью и старьём пожелтевших книг. В уголке сидит пухлощёкий Лисандр, листая, наверное, кулинарную книгу — как-то во время беседы он признался, что хотел бы стать пекарем, и говорил об этом так страстно, и в глазах его горел такой яркий огонь лишь о мысли о желанном будущем, что Уоллу оставалось только воображать, каким бы профессионалом мог бы стать Лисандр, сейчас поправляющий сползшие очки. За полками слышалось тихое пение библиотекарши, Оленны, чьи каблуки цокали по деревянному полу при каждом её шаге, словно аккомпанируя пению, но это ничуть не мешало и даже, признаться, расслабляло.

***

— Никогда не понимал твоей привычки отщипывать перья от крыльев, — сказал Скотт, сделав глоток из кружки. — Я и сам её не понимаю, — слабо улыбнулся Ёль, под глазами которого залегли тёмные круги. Очень трудно рисовать красочные сны, чтобы видящий их мог испытывать настоящие эмоции. Скотт оторвал одно перо, внимательно посмотрев на него. — Только не увлекайся, это ведь больно. — Не больнее, чем их лишиться, — пожал плечами друг, сорвав ещё одно блеснувшее в лунном свете перо. — Говорят, боль просто адская. Ёль понимал, к чему тот клонит, и сорвал перо от своего крыла тоже. Оба тяжело вздохнули. В конце концов, всё только к этому и шло.

***

Этой ночью они летали на снеговике мимо ярких, режущих глаз звёзд и страшных комет, которые пролетали прямо перед их лицами. Наконец они приземлились на алые лепестки маков, слушая пение звёзд. — Сказал бы им кто, что слуха нет, — прокомментировал Ёль. — А по мне, это успокаивает. Оба лежали в тишине, смотря в яркое небо. — Почему я не могу остаться тут? — Тут никто навсегда не остаётся, — просто отвечает морфей. — В прошлом году мальчик из другой группы повесился, — тихо произносить сирота. — Он сейчас во сне? Морфей хмурится и, взяв пару лепестков в кулак, поднимает так, чтобы его мог видеть Уолл. Лепестки превращаются в пыль, трансформирующуюся в лодку с двумя плывущими в ней. — Этот мальчик уплыл на этой лодке… Уолл следил за ней, пока та не упала, словно в обрыв. — …И попал в царство Аида, где нет ничего. — У меня нет близких… — Это не страшно, ведь… — Давай будем братьями? — быстро проговаривает Уолл и не успевает получить ответа, когда перед ними возникает мишка, смотря на него виноватым взглядом. — Время, — с сожалением произносит он.

***

Казнь — самый худший вид наказания, когда тебе отрезают крылья, лишая всякой чести быть морфеем. Ёль сожалеет о том, что подставил не только себя, но и друга. Он пытается извиниться, но тот затыкает его отрыжкой. — Этот звук лучше, чем твои ёбаные извинения, — ворчит Скотт, в последний раз смотря на маковое поле, освещённое ярким полумесяцем. Эта ночь оживляется криками двух морфеев, палачи которых безжалостно режут им крылья. Ёль плачет и почему-то думает о том, что сирота больше не увидит ярких снов. 27 декабря 2018 Когда Уолл проснулся, первым делом обнаружил пропажу книги. Растерянно оглядываясь, он увидел на полу изорванные жёлтые листы. Словив взгляд хихикавшего напротив мальчика, он несколько секунд смотрел прямо на него невидящим взглядом. В первый раз он был зачинщиком драки. В первый раз он получил так много побоев от всех соседей и в первый раз им отвечал, удовлетворяясь редкими вскриками и хрустам. Их разнимали несколько воспитательниц, но напоследок Уолл успел ткнуть пяткой в окровавленный нос того, на кого избегал ранее бросать даже короткие взгляды. Его и ещё троих сразу отправили в медпункт, и краем уха он слышал, как другие соседи называют его ненормальным. Страницы разбросаны по всему коридору, выбежавшие на шум все дети провожали их непонимающим взглядом. На него внимательно смотрит сонная Кенни, пытаясь дотронуться до его руки, но он лишь дарит ей натянутую улыбку и отворачивается, продолжая путь. Он слышит едкие комментарии, чувствует боль во всём теле, и предательски щиплет глаза каждый раз, когда он видит безжалостно оборванные страницы, понимая, что сказке пришёл конец. И был полностью прав, потому что в эту ночь ему не снились сны. 28 декабря Впервые он проснулся не от назойливого будильника, а от кошмара, где ему виделся пожар и слышались крики родных, страдающих в языках пламени. Уолл боялся снова засыпать и просто смотрел в окно, в непроглядную тьму. Яркой звезды нет. Его больше не трогали соседи, и мальчик мог теперь жить без всяких опасений за то, что его ударят или высмеют при всех. Его руки и без того болели, а нижняя губа отдавала почти неощутимой тупой болью. После медпункта он хотел собрать все страницы книги и склеить, но воспитатели отдали их кочегару, сочтя за мусор. Так он и сидел несколько часов, утопая в одинокой тишине. Иногда их собирали в актовом зале, когда приходили взрослые, чтобы выбрать себе детей, только вот Уолл не видел в этом смысла. Все забирали под опеку пухлощёких малышей, смотрящих на мир невинным взором, а не семилетних мальчишек с впалыми щеками, осунувшимися лицами и синяками. Только вот тут стояли почти все дети их приюта, с надеждой глядя на хорошо одетую пару с их так же с иголочки одетого сына, примерно ровесника Уолла, осматривающего детей с интересом. Уолл просидел несколько часов, пока гости беседовали с детьми. — Нехило тебе досталось, — оказался прямо перед ним тот мальчик, а за ним его родители, приветливо улыбаясь сироте. Уолл лишь смущённо пожал плечами. Тот, кажется, заметив это, пытался перевести начатый разговор в другое русло. — Ты любишь сказки? — торопливо проговорил он. — Я вот их просто обожаю. — Сначала нужно представляться, — мужчина положил руку на худое плечо сына. — Точно! — воскликнул мальчик и тут же протянул руку. — Я Елей, а ты? Этот… давай будем братьями? Не успевает Уолл ответить, как одна из воспитательниц подходит к ним. — Извините, но время… — неловко произносит она. — Я думаю, оно нам не нужно, — говорит мать Елея, подмигивая Уоллу. Но тот не замечает этого. Он смотрит перед собой на ровесника с оттопыренными острыми ушами и широкой, яркой улыбкой, которой ему более никто не улыбается, и отвечает, показывает зияющую дыру вместо переднего выбитого зуба — также ярко и тепло. Ведь сказка только начинается.