Нечестивый

Размеренный стук копыт эхом отражается от белых стен, сливаясь с тихими шагами. От входа к концу залы неспеша движется молодой человек в чёрной рясе, вокруг которого ураганом увивается странное существо. — Святой отец, я согрешил. Довольный оскал украшает лицо красноглазого создания. Юноша не отвечает. Движется, равнодушно смотря вперёд и сжимая длинными пальцами Старый Завет. — Святой отец, отпустите грехи, — снова просит тёмное существо и едва сдерживается, чтобы не засмеяться. Священник останавливается и грозно смотрит на врага человеческого рода, так бесстыдно влачащегося за ним вот уже третьи сутки. — Ты сам — единый грех. Изыди, отродье. Юноша разворачивается и продолжает путь, но дьявол не отстаёт. — Архитектура у вас, конечно, то ещё зрелище. Хоть бы притворились, что старались... Существо это явилось из Ниоткуда и, как надеялся церковный служитель, канет в Никуда. Выглядело оно, честно сказать, непривычно, насколько непривычно может выглядеть нечисть. Похож был на парня, и, вроде, не дурной наружности, только при каждом виске по рогу, а нижнюю половину тела будто пришили — чертяга как есть, со всем прилагающимся: копыта и хвост — говорит, Вельзевул подсобил. Представилось существо простейшим образом. Ларри. Просто Ларри. Трэвис ещё тогда сказал, что для дьявола, да и вообще для любого нечистого, нечто подобное, ну, как-то вообще не презентабельно и неправильно даже. В ответ на это бес только пожал плечами, сообщив, что ему и так нравится, но если прям совсем непривычно, то пусть обращается «владыка третьей четверти пятого круга Джонсон». Флэпс в тот момент изогнул светлую бровь и заявил, что это звучит вдвойне тупо, к тому же, он вообще никак не собирается к этому бесовскому созданию обращаться и пускай тот лучше проваливает туда, откуда выплыл. Как действовать в подобных ситуациях молодой священник честно не знает: экзорцизм он не практиковал, да и без надобности было, поэтому, наверное, нужно просто ждать и молиться. Джонсон не ушёл. Теперь ему, кажется, было в разы веселее скакать за несчастным черноризцем. Тревис устало присел на холодные ступени, приподнимающие к ковровой дорожке до икон, провёл бледной ладонью по вспотевшему лбу и поднял замученный взгляд на нечистое отродье. — Почему ты до сих пор здесь? — спросил он, медленно поднимаясь на ноги. Демон встрепетнулся. — То же самое могу спросить у тебя: почему ты до сих пор здесь? — Это моя работа. Бесовской парнишка пощёлкивает зубами. — Работа, в которую ты не веришь? Служитель опускает голову и смотрит исподлобья. — Господь не поощряет неверующих. В ответ на это демон щурит глаза и вглядывается будто в самую суть. Молчит недолго, а потом обрушивает на бедолагу приговор неоспоримой истины. — Ты здесь не хочешь быть. Не юли, я тебя насквозь вижу. И парень вздрагивает. Конечно, не хочет. Его ещё с раннего детства от всего этого цирка передёргивает. Он помнит, как ему доставалось от отца за любую ошибку, как заставляли сидеть днём и ночью перед стеной с иконами и читать молитвы до звона в голове, как родительский голос хлестал по ушам. «Господь никогда не полюбит такого, как ты». Дела-то ему до этого господа. Трэвис теперь взрослый — 24 года от роду, — отец, вроде, уже не властен над ним, только вот привычка осталась — въелась под кожу и святым колоколом бьёт в голове, не переставая. На продолжении дела служителей храма Господня также настоял отец. Сам Трэвис с удовольствием стал бы каким-нибудь адвокатом, или менеджером, или... кем там становятся дети не религиозных фанатиков? И нахождение в стенах светлой церкви приносит ему почти физическую боль — глаза жжёт от цветных витражей и кожу хочется расчесать до крови. П р о т и в н о. Руки зудят от желания чиркнуть спичкой и спалить всё здание, потому что какой бог? Здесь уже давно ничего святого не осталось. А было ли вообще? И он какой-то странный священник, раз ждёт момента, когда эта треклятая церковь со всей её белизной, цветными окнами и масляными иконами, загорится праведным огнём. С другой стороны, всё это место ещё с первого заложенного кирпича превратилось в самый страшный грех, а отпускать грехи — это то, что служитель божий и должен делать, так? Только огонь искупит и отчистит. Но парень прячет грешные мысли глубоко в чертоги разума, про себя молясь трижды, и тяжело выдыхает. — Ты демон — ты лжёшь, так должен. Адское отродье улыбается и пожимает плечами. Он знает, что прав. Ларри трясёт патлатой головой, сгоняя с лица непослушные пряди, и, разворачиваясь, прячет руки за спину, осматривает красочные стекляшки огромных окон. — Я грешен не более, чем любой живущий на этой земле. Может, даже почище буду. Флэпс, копируя недавнее движение обросшего дьявола, мотает блондинистой головой и быстро моргает — наверное, послышалось. Но бес молчит. Смотрит на низкосортный витраж и даже смеяться не порывается — ухмыляется только слегка, и то, скорее, по привычке. — Ты-то? Ну да, ну да, — ворчит Флэпс, — Святая невинность. — А сам? — дьявол наклоняется к уху паренька и сладкий баритон, кажется, сотрясает сознание, — Мужеложец. Пастырь вздрагивает, и довольный оскал вновь сияет на лице нечестивого. — Клеветник, — отвечает служитель сквозь сжатые зубы, а его свободная от библии рука складывается в напряжённый кулак. — Да ну? — Джонсон уже хохочет в три голоса и Трэвис себя в безопасности больше не чувствует, хотя виду пытается не подавать. Смеётся дьявол искренне и жутко, а после зачёсывает широкой рукой тёмные волосы и глубоко вдыхает, чтобы успокоиться. — Да ладно тебе, — говорит, — это что... Я вот одного священника знал, так он детям отдавал предпочтение. А ты тут из-за ерунды какой-то дёргаешься. — Тяжесть чужих грехов не приуменьшит собственных, — как-то подавленно говорит служитель и с бóльшим усердием сдавливает пальцы на тёмной корке священного писания. — Так-то оно так... — соглашается нечистый. — Только вы, люди, всё равно этим пользуетесь: смотрите на других, и думаете, мол, вот, есть же хуже, значит, я не так плох; значит, меня не накажут... — Тебе-то легко говорить! — не выдерживает священник, — Ты, вон, из Ада! Вас, поди, уже ничем не проймёшь! А смертные? Смертным куда себя деть? — Зря ты так, — качает рогатой головой Джонсон, — В этом мире, — длинный палец указывает вверх и очерчивает круг в воздухе, — Страданий хватит всем. Он приподнимает края старой кофейной футболки (смысла в ней?) с символом SF (что это значит? нужно ли запомнить?), а затем поворачивается. И как только взору Трэвиса предстаёт обнажённая спина демона, голубые глаза начинают поблёскивать от накатывающих слёз. Наказание Преисподни действительно так жестоко? Бледная рука сама собой тянется к остаткам кожи, касается длинных лент-шрамов. Будто кнутом хлестали, ей богу. И демон, кажется, впервые за время их диалога кривит лицо. — Ангелы, — с горечью говорит он. — Божьи твари. Священник скользит взглядом по спине, укрытой алыми полосами, и сам морщится от фантомной боли. — За что это так? Джонсон грустно усмехается. — Я же из Ада. Нечестивый. — он выпрямляется и поворачивается лицом, укрывая спину от любопытного взгляда. — Тем и заслужил. — Я не знал, что ангелы хлещут чужаков плетью. — Ты что! — дёргается страдалец, — Откуда у этих плеть? Святой водой заливают... Демон сводит густые брови к переносице и ведёт плечом, а священник решает избавиться от не такого уж и противного исчадья Ада хитростью. — Так, значит, ты святой воды боишься? — уточняет служитель, подходя к золотому чану и ухмыляясь. — Боюсь, конечно. Только не вашей. Дьявол проходит за парнем, поднимает лежащую рядом чашу, черпая прозрачную жидкость и ловко осушает её под изумлённый взгляд священника. — Глупые вы, люди. Откуда на земле грешников взяться святой воде? Она только на небесах. Ты это брось — в сказки верить. Не маленький уже. Парень недоверчиво покосился на чан с жидкостью и стиснул в руке золотой крест. Дьявол, наблюдая за всем этим, глухо посмеивается, кидает чашу на место и, развернувшись, подходит к стене с иконами. Он долго смотрит на них, а потом собирает пальцем капли воска с поедаемых огнём свеч и пририсовывает одной из икон рога. — Какого чёрта?! — кричит пастырь, и вандал из Ада поворачивается к нему. — Какого чёрта ты творишь?! — повторяет парень. — За остальных ручаться не могу, но она, — демон указывает на осквернённую икону, — точно не была святой. Это я тебе как свидетель говорю. Пастырь хочет ещё возмутиться, но аргументов у него нет, поэтому он просто открывает и зыкрывает рот, усиленно хмурясь. — Ну, мне пора, — демон потянулся, — Увидимся в Аду. Точно гром среди ясного неба. — В Аду? — пошатнулся священник, — Как в Аду? Я же... Я... Заострённые клыки снова блестят в оскале. — Ты, ты. Что? Ты же не думал, будто можно замолить все грехи? — существо снова смеётся. — Хоть день и ночь стой на коленях — не выйдет. Людям на небесах не место, вам одна дорога. Священник хлопает глазами и не может закрыть рот. Выходит, всё было зря? Ему и там покоя не будет? — А там... в Аду, — тихо начал парень. Демон обернулся. — Там в Аду все такие, как ты? — Какие «такие»? — улыбнулся демон. Пастырь пожал плечами. — Не мерзкие, — неуверенно выдал он. — А что, — резко приблизился к вопрошающему дьявол, — заинтересовался? Служитель презрительно фыркнул и отвернулся. — Просто уточняю. Исчадье Ада с ухмылкой отстранилось. — Там много всяких. И хорошие тоже есть. Ну, бывай. Свидимся ещё. Дьявол взглянул на молодого священника и под нечеловеческий вопль исчез, расслаиваясь в мутную массу, растворяясь в воздухе. Священник посмотрел на библию в руке и на золотой крест.

***

Без пяти минут бывший священник стоит у входа, вертя коробок между пальцев. Спустя несколько мгновений спичка чиркает, загораясь, и летит в стену. Церковь охватывает пламя. Флэпс готов поклясться, что видел, как иконы со стены плачут кровавыми слезами, а та, над чьей головой тают восковые рога, улыбается недобро и щурит глаза. В расползающийся огонь летит чёрная ряса и библия. Бывший праведник буквально слышит хрипловатый смех демона позади себя, но не оборачивается, продолжая наблюдать за полыхающим зданием. Впервые за последние годы парень может вздохнуть спокойно.