Я ползу сквозь

Я иду, чувствуя разлом в каждой клетке тела. Не знаю, чувствуют ли другие свои клетки. Я ощущаю все до единой. Чайна говорит, что она тоже. Чайна – моя лучшая подруга. А еще она вывернута наизнанку и должна знать о своих клетках больше, чем кто-либо другой. Густава клетки не интересуют. Густав занимается физикой. Ему нравится электроинженерия. А еще он строит вертолет. На полпути к дому Густава из-за куста выходит мужчина и спрашивает, хочу ли я купить Г. – Мне не нужно Г, – отказываюсь я. – Может, тогда К? Я молча иду дальше. Он кричит что-то мне вслед, и я оборачиваюсь. Он раскрыл полы своего плаща; уже почти стемнело, но я вижу подробности, выдающие в нем животное. На окраине города слишком мало места, чтобы построить вертолет, но Густав его строит. В моем сердце слишком мало места для Густава, но я все равно впускаю его туда. Иногда мы вместе смотрим фильм «Амадей», и я знаю, что он отождествляет себя с главным героем, Вольфгангом Амадеем Моцартом, а я себя – с его женой, Станци. После «Амадея» я долго не могу заснуть. Мне всегда снятся биологические оперы. Танцы мертвых лягушек, серенады мертвых котов, блестящее выступление свиных зародышей зародышами скрипок. Их книксены, когда к ним обращается император. Интересно, Густаву снятся оперы для вертолетов? С винтами, моторами, рычагами и альтиметрами? Интересно, Густав вообще когда-нибудь спит? – Привет, – здороваюсь я. – Привет. – Чем занимаешься вечером? – Строю вертолет. Разве не видишь? Не вижу. Сегодня четверг. Иногда я смотрю на Густава и вижу его через двадцать лет, с женой и детьми, они все вместе летают на вертолете. Я пишу им письма – всей семье. Я пишу на открытках из всех тех жутковатых мест, куда меня берут с собой родители: «Привет, Густав и все семейство! Надеюсь, это письмо до вас дойдет. Я все еще думаю о вас каждый раз, когда вижу вертолет. Сегодня я увидела его около плаката “Добро пожаловать в Техасский университет”. Вы знаете эту фразу из четырнадцатого эпизода первого сезона “M*A*S*H” – Ястребиный Глаз произносит: “Чего мы стоим без любви? Восемьдесят девять центов. Мы просто химические вещества на восемьдесят девять центов, одиноко бродящие по миру”? Моя любимая фраза. Всегда хотела проверить, правда это или нет. Неужели мы действительно состоим лишь из химических веществ общей стоимостью в восемьдесят девять центов? А вы знаете ответ? Я скучаю. С любовью, Станци». Ни одну открытку я так и не отправила. Я храню их в коробке. Иногда это страшно злит меня. Возможно, не будь мы единым целым с момента зачатия, у моей второй половины достало бы смелости отправить их. Хватило бы силы духа видеть вертолет Густава остальные шесть дней в неделю. Хватило бы решимости просто взять и поцеловать его в растрескавшиеся губы. А так она, похоже, умеет только препарировать кошек и свиные зародыши. – Печень умеет восстанавливаться, – сообщаю я Густаву. Он стоит, зажав в руке разводной ключ. – Ты не против, если я продолжу работать? – спрашивает он. – Мне нужно забраться под шасси, а оттуда тебя будет не слышно. Завтра расскажешь про печень поподробнее, ладно? – Конечно, – отвечаю я и иду домой. Мужчина выскакивает из-за куста и спрашивает, не хочу ли я купить у него букву Ф. Я прячусь за куст вместе с ним и целую его так истово, как будто это всерьез. У его губ вкус опилок. Потом я прошу его дать мне букву. – За нее нужно заплатить, – напоминает он. – Я только что заплатила. Я разворачиваюсь, чтобы уйти, но он хватает меня за шиворот и затаскивает обратно за куст. Я вырываюсь, но он вручает мне красиво вылепленную букву С и благодарит: – С тех пор, как я сюда вернулся, меня никто еще так не целовал, – говорит он. – У тебя отлично получается. Я с улыбкой иду домой, пытаясь поверить, что поцеловала Густава, и вешаю букву на стену спальни. Похоже, она сделана из какой-то высокотехнологичной вариации папье-маше: она синяя, как известняк, но слишком легкая, чтобы действительно быть каменной. Я смотрю на нее и произношу: – Станци, ты отлично целуешься. Проблема в том, что буква напоминает мне: я так и не поцеловала Густава, мне слишком страшно его целовать. Не знаю, чего я боюсь. Но знаю, что боюсь всего. Я открываю первую попавшуюся тетрадь на спирали, рисую внутри человеческое тело и провожу линии разреза: руки, ноги, голова, сердце, нос, глаза, губы. Я рисую стрелочки и подписываю части тела: «мои» и «ее». Ей достаются руки, губы и нос. Мне – все остальное.