Я ползу сквозь

– Вчера нам звонил директор! – звучит в мой последний день вместо будильника. Это мама, и она говорит слишком быстро. Сейчас 5:34 утра, и мама с пяти смотрит утренние новости. – Она сказала, что ты прогуляла уроки. Она сказала, что у тебя проблемы. Возможно, это ты посылала предупреждения о бомбе, – говорит мама. Я сажусь и тру глаза. Еще слишком рано и толком не рассвело. Мама стоит в дверном проеме и собирается включить свет. – Не включай свет, пожалуйста, – прошу я, но мама все равно включает. – Правда что ли? – Нет, конечно, – отвечаю я. – Но думаю, что знаю, кто посылает предупреждения. Хотя мое расследование еще не закончено. – Я хотела спросить, правда ли ты прогуляла. – А. – Так правда? – Да. – И куда ты ходила? – Мы с Чайной навещали ее парня. Мама неожиданно радуется: – Так у нее есть парень? Как мило. Рада за нее. – Можешь уйти? – Как ты думаешь, кто присылает предупреждения? – Не буду говорить, пока не знаю точно. – Где живет парень Чайны? – В Филадельфии, – вру я. – Вы пили спиртное? – Нет. – Курили марихуану? – Нет, конечно. – У него было дома оружие? – Не спрашивала. Я к нему домой-то не ходила, сидела в каком-то ресторане. Мама минуту думает: – Так ты отпустила ее одну к парню домой? – Да, она меня заставила. – Честное слово, и она, и эта твоя вторая подруга кончат в психушке. – Она нормальнее, чем ты думаешь, – говорю я и думаю: «Она нормальнее, чем ты». – Вчера вечером была массовая стрельба в кинотеатре во Флориде, – сообщает мама. – Как мило. – Что ты ела в этом филадельфийском ресторане? – Смузи из сока кале и киви. Было вкусно. Мама морщится и наконец-то выходит из моего дверного проема и возвращается к телевизору. Органическая еда – это страшно. Я накрываю голову одеялом, чтобы свет не бил в глаза, и понимаю, что сегодня, возможно, вижу маму в последний раз. «Обратных рейсов нет». Я ожидала, что почувствую какую-то боль, как будто нас с мамой связывает резиновая пуповина, но чувствую только жалость. По нашим семейным альбомам видно, как она сдает. Сначала у нее вытянулось лицо. Потом потухли глаза. Потом родители начали свои мрачные гастроли. Был составлен список. Появились крекеры с арахисовым маслом и желе и скатерти для пикника. Потом они стали составлять планы на случай чего угодно. Пожара, захватчиков, взрыва, утечки газа, провала в асфальте. Моя жизнь – это миллион планов побега. Сегодня будет просто: я готовилась к этому моменту всю жизнь. Потом я наконец встаю, достаю из рюкзака гранитную Е и кладу на стол. Потом я собираю вещи (никаких учебников, только одежду и все, что я хочу взять в путешествие) и принимаю душ. Когда я возвращаюсь из ванной, я подслушиваю разговор на кухне. – Может, стоит снова позвать психолога? – спрашивает папа. – Он много раз говорил, что все еще всплывет, соглашается мама. – Когда она уже снимет свой чертов халат? – вздыхает папа. – Кажется, ей становится хуже, – замечает мама. – Она соврала мне. Раньше она никогда не врала. – Думаю, – решает папа, – можно записаться на завтра. Когда она была маленькой, нас всегда принимали сразу. – Мама вздыхает. – Боже, мама, она жива, это уже чудо. Наше дело – ей помочь. – Я не могу. Не хочу даже думать об этом. – Я тоже не хочу, – соглашается папа. – Но никак иначе ей не помочь. – Чур ты ее везешь. – Постараюсь записаться поскорее, – обещает папа. – Ей правда нужна помощь. – Он поговорит с ней. Он нас помнит. Он ей поможет. – Мне кажется, эпопея с бомбами – ее рук дело, – говорит мама. – Думаю, больше некому. На этих словах я закрываю дверь – громко, так, чтобы они слышали. Насчет бомб мама ошиблась. Все мы – бомбы. Звенит звонок. Это должна быть Чайна, потому что мы договорились вместе пойти в школу. Я даже близко не готова. Не готова к школе. Не готова сказать Чайне, что я туда не пойду. Не готова сказать, что сегодня сбегаю с Густавом. Я прошу маму впустить подругу, одеваюсь и распускаю волосы, чтобы они высохли. Когда они сохнут сами, они завиваются. Пока я собираюсь, Чайна рассматривает новенькую букву. Она не задает вопросов. Я с трудом взваливаю рюкзак на плечо. – Чего у тебя там? – удивляется Чайна. Я отвечаю, что учебники, хотя она знает, что вчера я оставила все учебники в шкафчике. Я лезу в карман халата и достаю листок со стихотворением: – Кстати, я дописала. Ну, к английскому. Чайна читает про себя. Стереть. Стереть. Стереть Есть одна дырочка. Если воткнуть в нее кончик разогнутой скрепки, Мир перегрузится. Мир станет печенью: три грозных доли сплелись вокруг сердца. Мир будет все пропускать через фильтр, возрождаясь вновь. Мы будем травку выращивать и пировать на траве, и друг друга любить, Не зная, что фильтр – это мы. – Для первого раза здорово, – замечает Чайна. – Спасибо. – Надеюсь, ты получишь А. – Мне все равно, какой буквой она меня одарит. Мы выходим из моей комнаты. Родители по-прежнему сидят за кухонным столом, наполовину приклеившись к телевизору, наполовину обсуждая, как запишут меня ко врачу. Я замечаю, что папа пытается со мной заговорить, но никак не реагирую. Я не прощаюсь. Даже с кошкой. Когда я закрываю дверь, что-то внутри меня содрогается. Я стала холоднее.