Последние дни счастья.

      Честно говоря, с того злополучного дня даже попыток в курение у Сала не было. А если Джонсонс и хотел покурить, то отходил за тридевять земель, дабы младший не вдыхал никотин. И это один из немного факторов, по которым Фишер всё ещё жив.       Таблетки тот давно перестал принимать. А какой в них прок, если судьбой уже всё определено?       Синеволосый чаще стал оставаться с ночевкой у друга, не теряя не единой секунды, чтобы побыть с ним. Ведь именно он — тот смысл жизни из-за которого Сал, пускай и с болью, но продолжает улыбаться. Парень решил для себя, что не будет рассказывать о своей болезни. По крайней мере сейчас. Он не хотел видеть слезы в глазах Ларри и, что ещё хуже, боялся быть отвергнутым.       Стоит отдать должное протезу. Ведь благодаря ему бледную кожу, синяки под глазами и измученный взгляд удавалось скрыть. Сал все чаще стал мерзнуть, даже завернутым в плед, в такие моменты, Ларри с заботой обнимал друга, а тот утыкался носом в чужую грудь.       Дни постепенно летели, за ними вслед и недели. Лист календаря уже сменился на октябрь, что выдался на удивление холодным. В очередной раз, сидя у металлиста в комнате, облокотившийся на его плечо, Сал просматривал комиксы, пока тот переключал каналы.       Уже по привычке синеволосый потянул руку к рту, когда почувствовал приступы кашля. Пару капель крови появились на руке, и парень поспешил избавить от них. Но следом, за коротким приступом последовал другой и больной уже привстал, облокотившись свободной рукой о стенку. В груди невероятно пекло, а перед глазами все медленно плыло.       Ларри привстал, обеспокоенно смотря на друга и, когда тот начал терять равновесие, молниеносно подхватил на руки (удивительно, каким легким оказался Фишер). Ларри не знал что делать в таком случае. Тот положил Сала на кровать и дрожащими, мокрыми от волнения пальцами поспешил набрать номер скорой помощи. На удивление, она приехала быстро. Парня погрузили в машину, спросили данные и измерили показатели. В чувства тот не спешил приходить.       Как только парня перенесли на койку и отправили за закрытые двери, Ларри принялся ждать. Как же он винил себя за то, что не принял меры раньше. Не поинтересовался таблетками, которые принимает Сал или хотя бы точный диагноз. Теперь, ему остается только ждать. Чего, он не знал и сам.       Около часа спустя, которые казалось, были вечностью для Ларри, дверь все-таки открылась. К парню подошел врач, держа в руках по всей видимости карту Сала. — Почему вы нам сразу не сказали о его болезни? И почему, на такое сроке он находился дома, а не под наблюдением врача? — сердитым голосом спрашивает мужчина, а Ларри лишь с непониманием во взгляде смотрит на него. — Болезни? Он ведь говорил, что это легкая инфекция, которая вскоре пройдет.       Как-то грустно усмехнувшись, врач опустил голову, вертя ею. — У него рак легких последней стадии. Удивительно, как он ещё и ходить-то мог.       Он не мог поверить в сказанное. Как? Как он мог не сказать? Почему улыбался, даже когда знал, что умрет? Почему, почему…       Ноги стали ватными и как бы не хотел Ларри, они все равно не слушались его. Чувство вины и горя раздирали его, поглощая все изнутри. — Я могу его увидеть? — с надеждой в голосе, со слезами на глазах, Джонсонс смотрел куда-то в пустоту. — Он недавно очнулся. Думаю, что да, но ненадолго.       Ноги продолжали подкашиваться, но Ларри со всей решимостью ступил вперед, к заветной двери, за которой находилось лучшее, что могло произойти с ним.       В палате было темно. Занавески были закрыты, от чего солнечные лучи еле-еле проступали в комнату. В койке лежал Салл, подключенный к капельнице. На его лице не было протеза, а вместо привычных хвостиков теперь – растрепаные в разные стороны, шелковистые голубые пряди, что неряшливо спадали на подушку. Только теперь Ларри увидел бледную, подобии как смерть, кожу лица Сала, всю истерзанную в шрамах и с синяками, в которых вполне бы поместились котики. В свободной от капельнице руке, Фишер держал белый платок, на котором уже были капли крови. Увидев Ларри, глаза против воли наполнились слезами. Тот медленно подошел в койке и присел на стул.       Молчание. Длинное молчание, в котором Ларри со слезами на глазах смотрел на измученного от болезни Сала. Он сжимал его хрупкую, маленькую ладонь и не мог поверить, что это взаправду. Он не мог потерять его так просто. — Почему ты не сказал мне раньше? — запинаясь, сдерживаясь чтобы не зарыдать, спросил металлист.       Сал молчал. Он не мог ничего сказать и лишь слабо улыбнулся, сильнее сжимая ладонь лучшего друга. Единственного родного ему человека. — Я не хотел доставлять тебе лишних проблем. Я… я просто хотел насладиться жизнью с тобою… Прости меня… Я не хотел, чтобы вот так…       Маленькие капли стекали по щеке Сала и глядя на такую картину Ларри уже не мог терпеть. Слезы полились по щеке, капая на колени Джонсона. Воздух был по особенному тяжелый. Пропитанный безысходностью и болью. Нет, он не мог потерять самое родное, что было у него. — Мне осталось от силы ночь. Ларри, только не страдай из-за меня, ладно? Я, правда, не хотел, чтобы все было так… — запинаясь, с пустотой в глазах, Сал продолжал держать руку шатена.       Очередной приступ заставили больного прикрыть рот платком и теперь, только теперь, казалось, Ларри смог ощутить всю его боль. Как же он мог не заметить этого раньше? Ведь он не заслуживает смерти. Только не он.       Шатен опустил голову, стараясь не заскулить во весь голос, а Сал лишь ближе притянул к себе металлиста, из последних сил, обнимая того за шею. ***       Джонсон не отходил от палаты не на шаг. До последнего держал того за руку, а когда маленькое, хрупкое сердце самого сильного в его жизни человека остановилось, весь мир утратил смысл. Все стало черно-белым…       Выйдя из больнице, Ларри направился на остановку. На ту самую остановку, где впервые познакомился с Фишером, который так неумело совершал попытки курения. Теперь все напоминало лишь о нем. Дождавшись автобуса, Ларри решил пойти к Салу, посмотреть и в последний раз попрощаться с тем, что осталось. К счастью, идти было недалеко.       Открыв дверь (Сал упоминаля что не закрывает её, когда идет в гости к Ларри), Джонсонс прошел в дом. Повсюду было настолько темно, что тот еле нащупал включатель. Воздух пропах медикаментами и, тяжело вздохнув, Ларри прошелся по комнатам. В гостиной, на маленьком столе, полностью заваленном таблетками, бумажками и бутыльками, парня привлекло одно письмо в чуть пожелтевшей бумаги. Немного дрожащими руками, тот открыл листок, читая аккуратный почерк Сала.

Ларри, чувак. Если ты читаешь это, значит меня точно уже нет в живых. У меня не было варианта «жить», так что, я благодарен тебе за мои последние дни. Серьезно, я не встречал ещё кого-то лучше тебя. Прошу, не вини себя.Ты здесь точно не виноват — это лишь моя слабость. За последний месяц ты подарил мне кучу эмоций. Ты моя единственная причина жить, даже сейчас. Если вся эта небесная чепуха существует, я стану твоим ангелохранителем и буду наблюдать, чтобы ты не совершил глупостей. Не смей спешить ко мне, слышишь? Такие как ты, нужны на земле. За все время проведенное с тобою, я понял лишь одно. Я люблю тебя, чувак. Спасибо за последние дни счастья.

В конце записки было много дат, которая одна за другой была перечеркнутая. И только одна, позавчерашнее, была в самом конце. Ларри сжал листок до посиневших костяшек, а после, запрокинул голову к верху, прижимая бумажку к сердцу. Слезы вновь взяли вверх и парень, тихонько всхлипывая, поплелся домой. А ведь он тоже полюбил его. Жаль, что так поздно.