Фиалки с кровью

      «Андроиды не могут чувствовать», — вторил бы Ричард любому, кто рассуждал об обратном. Но тот, что напротив, изучающе рассматривающий его через глупо хлопающие длинные ресницы опалово-холодными глазами, в Северном Ледовитом которых хотелось захлебнуться к чертовой матери, следя за изменениями диаметра иссиня-черных зрачков. Он — настоящий. Он — подлинный. Чувствующий. От чего становилось больнее, ведь вокруг рёбер оплетались цепкими салатовыми стеблями цветы фиалки.       — Кто такие соулмейты, детектив?       Этот чертов вопрос был задан снова, значит, снова будет проиграна игра. И Ричард пробовал бежать: не замечал, игнорировал, прятался, как прячется сейчас в кафетерии, где, казалось бы, он, вдыхая терпкий аромат свежезаваренного кофе, не будет мучаться от сердечных конвульсий при одном лишь взгляде этих глаз.       Он свалился как снег на голову в конце февраля, перевернув представление Рида о мире и мнение в частности, помог зализать трудовые раны. А после прихода весны подтаял и, треснув на части, поплыл по реке, словно лёд. Он — его андроид. Так предначертано, выбито на камне и отлито из стали. Но после каждого их пятого сбоя Ричард выскальзывает у Гэвина из головы, как капли жира стекают по мыльной сковороде.       Ричард молчит с минуту, все сильнее сжимая пластиковый стаканчик за край тремя пальцами. Мерно плещется от покачиваний его темное содержимое. Тускло освещается маленькое помещение жёлтым диском на виске андроида, тупо уставившегося на мужчину в ожидании ответа. Его система прогоняет варианты развития событий, но Рид знает, что все ведут к одному:       — У меня ваше имя на запястье, Ричард,— проседая, хрипит его, ставший слишком родным за их пять вечных сбоев, звуковой процессор.       Но Ричарду нечего в очередной раз на это ответить. В этих словах, перевирая фразу до невозможности, он слышит: «Детектив, давайте заставим друг друга страдать». Ведь все тщетно. Предопределено. Их пять сбоев ровно через четыре следующих будут сочтены, начиная вереницу событий заново, все с тем же повторением. Это блядский замкнутый круг, точка невозврата была достигнута — все ведёт к неминуемой гибели. Их гибели.       А его собственную руку с выведенными специальным Киберлайф’овским шрифтом именем на левом запястье хотелось отгрызть нахуй. Потому что там — Гэвин. С их сломанным и сотканным заново из порванных нитей будущим. Он — мертвец, уставший воскресать до выгнутых фиолетовых (как фиалки в трахеях Рида) линий под нижними веками, не живя. У него вместо сердца — насос. Вместо мяса — пластик. Вместо вен — трубки с пульсирующим Тириумом 310. А вместо мыслей и мнения — программа.       — Мне жаль, Девятка, — выдавливает Ричард, из последних сил ставя с грохотом стаканчик, потому что сплетённые стебли с увядшими лепестками отчаянием поперек кровоточащей носоглотки.       Ричард разбит. Ричард уже трижды сдох. Ричард задыхается в сраном сортире, отхаркивая фиалки с кровью в раковину. Он и сам мертвец, ведь ханахаки как рак сожрал его эмоции, медленно потроша душу открывалкой для шпрот.       У него там, под кожей и извергающимся вулканом в лёгкие, пресная солянка из выжатых эмоций, потому что Ричард устал быть таким нужным и наоборот одновременно.       Ричард курит в одинокой, ледяной квартире с корочкой красного льда на глазах. Ричард умирает и добивает лёгкие окончательно, ибо лепестки уже лезут изо всех щелей, разрывая вены на тыльной стороне руки с горящем адовым пламенем Гэвином. И если это его последняя сигарета, значит, он должен выкурить ее до фильтра, оставляя только черный пепел в душе и на кончиках похолодевших пальцев.       Но Гэвин [его Гэвин] будет лишь глупо смотреть своим поражающе-холодным взглядом из-под длинных-предлинных ресниц (из-за того, что Киберлайф — демоны, жадно выдирающие из пластиковой черепной коробки Гэвина воспоминания и измельчающие их в щепки), не понимая, что немой крик отрикошетит от стен и разобьёт его корпус, разнося программу к чертям на мелкие кусочки цвета искусственного Тириума 310 — ядовитого наркотика, сбившего когда-то, выступая на его покусанных губах, последние ошмётки мечт с личных орбит Рида.       Ведь в альвеолярных мешках спавших над диафрагмой лёгких застрял навсегда и умер прокуренный воздух… Потому что в голове вновь и вновь разряженным, как воздух в вечной гробнице Ричарда, звучал вопрос:        — Кто такие соулмейты, детектив?