В Подвале Я Перестал Быть Богом

Тишина в подвале была такой плотной, что Уилл слышал, как кровь капает с его подбородка на бетонный пол. Кап. Кап. Кап. Каждый звук отдавался в висках глухим молоточком. Он сидел, прижавшись спиной к холодной стене, и колени подтянул к груде разорванной ткани - когда-то это был его любимый фрак. Теперь на нём засохла чужая злость, собственная кровь и осколки унижений. Шляпа валялась в двух шагах, трость - в трёх. Он не мог дотянуться. Да и сил не было. - Почему? - его голос прозвучал как скрип несмазанной петли. - За что? Что я им сделал? Никто не ответил. Только тени на стенах перемигивались, словно насмехались. Уилл провёл дрожащей ладонью по лицу. Пальцы наткнулись на свежую ссадину над губой, потом на впадину под левым глазом. Синяк уже распух до того, что правый глаз почти заплыл. Когда он провёл по щеке, из рассечённой брови снова потекла тёплая струйка. «Это пройдёт, - устало подумал демон. - Всё пройдёт. Только кости срастутся, синяки сойдут... А внутри - нет». Он знал, что через час-другой регенерация затянет раны. Останутся только шрамы - малюсенькие, почти незаметные. Но боль никуда не денется. Она притаится под рёбрами и будет ждать следующего удара Мэйбл. Или ледяного взгляда Диппера. Уилл закрыл глаза, и перед внутренним взором сразу возникло лицо шатена. Ярко-голубые глаза, которые никогда не смотрели на него без тени презрения. И всё равно - всё равно сердце сделало кульбит, как будто не прошло нескольких лет побоев и унижений. «За что, Диппер? Почему ты позволяешь ей? Почему сам...» Он не договорил. Последний удар сегодня нанёс именно Диппер. Не так сильно, как Мэйбл, - просто пощёчину, почти небрежную. Но она зачем-то запеклась в памяти ярче всех остальных. - Глупый, глупый Уилл, - прошептал он в пустоту. - Влюбился в своего палача. Слёзы пришли не сразу. Сначала просто защипало в глазах, потом одна капля упала на бетон, за ней другая. А затем он уже не мог остановиться. Плечи затряслись, губы задрожали, и из горла вырвался тот самый тихий всхлип, который разнёсся по комнате как крик раненого зверя. Он плакал не от боли - к ней он привык. Он плакал от бессилия. Оттого, что внутри, под рёбрами, до сих пор жило это проклятое, больное, сладкое чувство, которое он ненавидел всем разумом и лелеял всем сердцем.