Между Инь и Ян

Свет моргал. Дело было, возможно, в том, что Гарри мало заботился об освещении, и лампа, старая и грязная, вот-вот должна была перегореть, а возможно в том, что посетитель за столиком в углу, где располагалась лампа, крутил монетку в воздухе, не касаясь её руками. Гарри не было дела, как молодой смазливый светловолосый юноша это делал: платил он щедро, сидел тихо, проблем не доставлял. Таких клиентов Гарри любил. Он то и дело смахивал со лба вьющиеся пряди, которые, в свою очередь, с завидным упорством падали обратно. Монетка со звоном упала на стол, закрутилась, и, скользнув со стола, скатилась на пол. Юноша не обратил на это внимания. Он взлохматил свои золотистые курчавые волосы, встал, накинул чёрное замшевое пальто на розовый свитер с черепами, и, глянув на Гарри, произнёс: — Виски лет на тридцать моложе, чем заявлено. Проверь своего поставщика. Гарри проводил его изумлённым взглядом до двери. Свет моргал.

***

Габриэль не сосредоточен. Руку сосуда обжигает горячий шоколад. Он наблюдает украдкой, потому что, подобно робкой голубке, ангел, играющий на скрипке, едва увидев его вспорхнет и улетит. Хорошо играет, думает Габриэль. Ладно. Ему трудно понять такой симбиоз. Его сосуду много сотен лет, и он всё также юн и прекрасен, но мёртв, бесконечно мёртв. Сознание его сосуда стёрлось. Габриэль хотел бы вести с ним беседы также — они оба, как артефакты — призрачные гости из древности, пытающиеся приспособиться к жизни современного мира. Человек смог бы дать ему пару дельных советов. К сожалению, его сущность слишком грандиозна для человеческого тела и души. Габ не хотел поглощать его сознание, но так вышло. И так выйдет, и будет выходить, тяжёло вздыхает он. Кто-то всё же бросает деньги в коробку у ног ангела. В этом есть что-то символичное: бывшие хозяева мира просят милостыню у оживленной пыли. С другой стороны, пыль — владелец мира, не так ли? Люциферу подобные мысли бы не понравились. Пальто совершенно его не греет, недовольно замечает он. Свитер справляется лучше, но всё равно основным источником тепла остаётся его благодать… И стакан с горячим шоколадом в руке. Думать о Люцифере не хочется. Думать о небесах, ангелах, Боге и Тьме, обо всем насущном и не очень геморрое в целом, не хочется. Габ делает глоток, когда ангел всё же замечает его. Сосуд цепенеет, и во взгляде его ужас, пальцы сжимают инструмент почти судорожно. Габриэль продолжает пить свой шоколад, а когда допивает, то громко аплодирует. — Мне нравится твоя игра… Наверное, ты любишь свою скрипку. Ангел смотрит недоуменно и Габриэля охватывает раздражение. Ну, конечно, ведь ангелы не умеет любить. Архангелы тоже. И я, говорит он себе. И я не умею, но… Разве все мои привязанности, все мои предпочтения — всё это иллюзия? Нет. Он тяжёло вздыхает, качает головой. — Не бойся, я уже ухожу, — говорит он, поднимаясь со скамьи. Габ кидает последний взгляд на ангела, и думает, что стоило оставить в его коробке пару долларов.

***

Отвратительно, сколько букашек втискиваются в закрытые бетонные коробки. Чу-чух-чу-чух. Чу-чух-чу-чух. Людскому потоку нет конца и края. Они называют это метро. Люцифер называет это пятым кругом Ада. Ребёнок смотрит на него так пристально, что это причиняет дискомфорт. В руке у него грязный плюшевый медведь с пуговицей вместо одного глаза. Он никуда не идёт и не спешит, как остальные. Он сидит на полу, опираясь спиной на стену, рядом с ним почти пустая коробка для пожертвований. — Вам тоже негде жить? — немного хриплым голосом спрашивает он. Люцифер хочет рассмеяться, но смех застревает в горле. Дома у него действительно нет. — Можно и так сказать, детёныш. — Люцифер неожиданно чувствует интерес к маленькому человеку. Садится рядом. Выглядит это, должно быть чудно. Оборванец молча наблюдает за толпой, но и Люцифер делает тоже самое, сидя рядом. Люди смотрят удивлённо. Для таких ли развлечений столь дорогая одежда? Люцифер не смыслит в брендах, лишь берёт, то что нравится. А нравятся ему и тонкие кожаные перчатки, и дорогое чёрное пальто, и баснословной стоимости пиджак под ним. И всё же он сидит на грязном полу рядом с беспризорным человеческим ребёнком. Отсюда вид несколько иной, Люцифер должен признать. Все эти жалкие букашки превращаются в гигантов, и лица их так разнообразны, и так одинаковы одновременно. — Страшно, да? — выдыхает ребёнок. — Они такие высокие… И такие безразличные… Интересно, когда они попадают домой, становятся мягче? Люцифер не отвечает. Он вообще не знаток человеческой природы, но мысль эта кажется ему интересной. Но ведь он, пребывая в Аду, не становится мягче. Наоборот, ярость в его крови закипает ещё быстрее и легче. Потому что так он ближе к Тьме. Люцифер поджимает губы, кидая взгляд на ребёнка. Да, это всё — влияние его «драгоценной» тётушки. Но тогда получается, что находясь в Раю, он более подвержен влиянию Отца. Как же ему осточертела эта борьба. Свет и Тьма — враги! Люцифер фыркает. Его тело не поле боя, а симбиоз двух изначальных элементов. — Почему ты решил, что у меня нет дома? — наконец, спрашивает он мальца. Мальчик пожимает плечами и подпирает щеку рукой. — У вас был потерянный взгляд.

***

Кладбища всегда тихи и спокойны. Люди скорбят, люди чувствуют облегчение, Михаил не чувствует ничего. И это хорошо. Наверное. Он наблюдает за очередным погребением. Рядом с ним стоит смотритель этого старого кладбища, седой нетрезвый старик с бесконечным желанием поделиться житейской мудростью. — Молодой человек, — начинает он. Начинает он, и Михаилу хочется рассмеяться. Он старше этой планеты, старше этой вселенной, старше любого материального объекта в мире. Но старым он себя не считает. Наоборот, он полон сил, вполне могущ, а его восприятие мира способно изменяться. Уже изменилось, на самом деле. — Молодой человек, а знаете ли вы, насколько люди неблагодарны по отношению к кладбищам? — Михаил не отвечает, лишь переводит на него взгляд. — Да-да, всё верно. Люди те ещё свиньи. Никакого уважения к мёртвым. Старик делает глоток из банки, кашляет и продолжает. — Ведь как не глянь, наши мёртвые — наша история. И ты, — беспардонно меняет обращение он, — только взгляни, как мы эту историю засераем… Не зря говорят: без прошлого нет будущего. Наше прошлое определяет то, кто мы есть сейчас… Вот я и говорю, — пьяно фыркает смотритель, — какие же люди свиньи. Михаил кивает, но на мертвецов, ему, если честно, плевать. Он думает о странной кладбищенской философии под градусом, о том, что возможно есть тонкая грань, квинтэссенция человеческой души, просыпающаяся в момент, когда разум усыплен алкоголем. Потому что эта простая истина, мысль о прошлом, определяющем будущее, ранее ускользала от него. Он не то, чтобы удивлён. Михаил знает — чём дольше живёшь, тем больше самых элементарных вещей проходят мимо, в то время как сложные становятся обыденностью. Быть может, чтобы решить головоломку, ему нужно вернуться назад, к собственному истоку? Кто как не Михаил, юный, неиспорченный, может сказать ему, потерявшему свою ариаднову нить, кто он такой? — Эй, парень, а ты… — смотритель изумлённо смотрит на место, где только что находился архангел. — Эй, леди, — старик подходит к молодой девушке в деловом костюме, наблюдающей за похоронами. — Я, кажется, видел призрака! Девушка морщится. — Пейте меньше, а то и второе пришествие увидите.