Blossom

Про Цзян Чэна много чего говорили. Жадные до сплетен люди, будь то знать иль простолюдины, никогда не упускали возможности почесать свои языки, обсуждая жёсткого и извечно хмурого главу Ордена Юньмэн Цзян. Кто-то распускал слухи о его кровожадности и требовательности к подчинённым, кто-то же предпочитал сплетничать о его личной жизни, которая, чего таить, вызывала много вопросов. Слишком много вопросов. Долгое время оставаясь холостым, Цзян Чэн становился объектом всевозможных россказней, где он фигурировал то как злосчастный женоненавистник, то как заядлый любитель мальчиков. Обиженные отказом невесты и их приближённые предпочитали распускать предположения о его импотенции, а любители особо острых сплетен говорили о том, что он совращает своего юного племянника. И, стоит сказать, в словах последних было рациональное зерно, вот только кто кого ещё совращает – это вопрос. Цзинь Лин был юношей капризным и заносчивым. Он был юным, но уже чрезмерно острым на язык, который держать за зубами мальчишка, честно говоря, не умел: если бы не его титул и наводящий ужас на всех и вся дядя, то это молодое дарование уже давно бы гнило под землёй, прихлопнутое за свой дерзкий нрав. Однако, несмотря на все свои недостатки, наследник Ордена Ланьлин Цзинь всё же был добр, раним и чертовски красив. Настолько, что даже родному дяде было трудно отвести от него взгляд, когда тот с особой сосредоточенностью натягивал тетиву лука или, теряя свою напускную серьёзность, забавлялся с Феей на заднем дворе. Цзян Чэн считал эти мысли порочными и вспыхивал лютой ненавистью к самому себе, когда сердце вновь начинало трепетать лишь при одном взгляде на непоседливого племянника. Ведь это же Цзинь Лин, сын его сестры, его родная кровь… Что бы сказала Цзян Яньли, узнай она о том, что её брат с вожделенным восхищением засматривается на её сына, которого он должен был защищать, обучать, опекать и любить – другой любовью, не такой, которая с каждым новым днём всё глубже и глубже пускала корни в его, казалось бы, каменном сердце, поддавшемся лишь наивной улыбке юного Цзинь Лина? Она была бы не просто разочарована, нет, – она бы возненавидела его так сильно, как только вообще можно было ненавидеть, и Цзян Чэн знал об этом. Знал и старался подавить в себе это греховное чувство, но получалось, увы, плохо – это было выше его сил. Стараясь скрыть свои трепетные чувства к племяннику, мужчина часто срывался на нём, повышал голос в ответ даже на самые незначительные проступки и пытался быть с ним холоднее льда, однако Цзинь Лин, несмотря на всю свою ветреность, был отнюдь не глуп. Ни одна стальная нота в голосе его дяди не могла скрыть его тёплый, напоминающий закатное солнце, взгляд; будучи тем ещё романтиком, мальчик искренне верил в то, что глаза – это зеркало души, которое никогда не врёт. И глаза Цзян Чэна любили его, ласково смотрели на каждое движение и никогда не переключались на кого-нибудь другого, если в их поле зрения находился он. Это говорило красноречивее любых слов. Пугало ли это Цзинь Лина? Ни капли, честно говоря. Поначалу это было… Непривычно. Да, это, пожалуй, подходящее слово. Юноша привык к тому, что дядя смотрит на него лишь как на непоседливого ребёнка, которому лишь бы найти приключений на свою пятую точку (что ему, кстати, всегда весьма успешно удавалось), поэтому в первое время замечать на себе долгие, пристальные взгляды, наполненные чем-то, что Цзинь Лину раньше в глазах дяди видеть не приходилось, было для него непривычно. Позже это перестало быть для него чем-то необычным, а по прошествии ещё какого-то времени и вовсе начало льстить. Ведь Цзян Чэн раскритиковал стольких невест, чьей внешности могли бы позавидовать тысячи девиц, но при этом не мог отвести взгляда от него – своего племянника, который сам себе казался пусть и симпатичным, но всё же обычным угловатым подростком. Это не просто льстило – нет. Это опьяняло, добавляло ещё больше уверенности в себе, кружило юное, жадное до внимания сознание и толкало на решительные действия. Дядя всегда был для него эталоном: чем-то идеальным и недосягаемым. Цзинь Лин старался брать с него пример, желая быть таким же: сильным, отважным, мудрым и рассудительным (хотя насчёт последнего, конечно, можно было поспорить), ведь именно такой человек, по его мнению, мог добиться многого и стать авторитетом в глазах остальных. Однако со временем, открыв для себя заинтересованность Цзян Чэна, мальчик начал ловить себя на мысли, что это, пожалуй, не единственные достоинства его дяди, чёрт бы его побрал. Тот был высок, широкоплеч и, чего греха таить, безумно красив. Красив той редкой истинной мужской красотой, которая приковывала к себе взгляды, а его властный нрав и непоколебимость характера заставляли многих девиц вздыхать. У него была ровная смуглая кожа, глубокий взгляд, статная осанка и мускулистое тело (не спрашивайте, откуда Цзинь Лин знал о последнем). Он был идеален, с какой стороны ни посмотри. И если раньше Цзинь Лин не обращал на это никакого внимания, то сейчас это всё начало слишком явственно бросаться в глаза после того, как он однажды, заметив очередной тяжёлый взгляд дяди во время тренировки, осмелился представить себе то, что лучше было не представлять. Наследник Ланьлин Цзинь не мог сказать, что его привлекали мужчины – он никогда прежде даже не задумывался об этом, хоть и слышал про себя много чего разного, но всплывшая в голове картина того, как дядя обнимает его со спины и утыкается лицом в волосы, была настолько яркой и будоражащей, что его щёки моментально залились краской, а рука дрогнула, выпуская стрелу мимо мишени. Это было слишком. И с каждым разом этого «слишком» становилось всё больше, пока не дошло до самого края. Так стыдно и при этом жарко ему ещё никогда не было: накрывшись одеялом, он одной рукой ласкал окрепший член, а двумя пальцами другой аккуратно проникал внутрь себя, фантазируя о том, что Цзян Чэн мог бы с ним сделать, будь он здесь прямо сейчас. Следующим утром он начинал неистово краснеть и старался поскорее унести ноги куда-нибудь подальше, стоило главе Юньмэн Цзян только появиться где-нибудь поблизости, ведь где это видано, чтобы племянник ублажал себя, думая о своём дяде? Этот порочный круг мог бы продолжаться ещё очень долго, если бы в один прекрасный день Цзян Чэн не сорвался. Он корил себя за это, проклинал свои грешные чувства и не менее грешного Цзинь Лина, который, устав от вечной недосказанности, начал вести себя более чем откровенно. Он должен был держать себя в руках, должен был продолжать контролировать себя и по-прежнему позволять себе лишь жаркие фантазии перед сном, но, заглянув вечером в комнату к племяннику и обнаружив на тёмных шёлковых простынях бледное нагое тело, такое желанное и такое манящие, мужчина больше не мог себя сдержать. Цзинь Лин решил намекнуть без слов, а Цзян Чэн, к его огромному сожалению, этот намёк понял. Понял и не смог проигнорировать. Глубоко вдохнув, он упал на колени перед кроватью и принялся покрывать несдержанными поцелуями всё, что только попадалось его губам, оставляя на белой коже красные следы своей несдержанности. Юноша тихо стонал, впитывая в себя новые ощущения, а мужчина с ума сходил от его стонов – ему хотелось слышать их всегда, каждый божий день, покуда сердце его будет биться. Они были негромкими, но очень чувственными и проникновенными; никто, кроме его Цзинь Лина, не мог так стонать. Позже, прижимая к своему боку разнеженного лаской племянника, Цзян Чэн заглянул в его глаза и вдруг осознал, что этот мелкий засранец всё знал с самого начала. Знал и разделял это. Цзян Чэн не мог сказать, чего ему хотелось больше: радоваться от того, что Цзинь Лин питал к нему ответные чувства, или отхлыстать себя своим же Цзыдянем за то, что всё-таки не смог сдержаться и позволил случиться тому, что никогда не должно было произойти. Принять и смириться с этим было сложно, как и привыкнуть к тому, что Цзинь Лин больше не относился к нему, как к дяде. Он до конца не мог поверить в то, что место, отведённое как в его сердце, так и в его жизни для какой-нибудь прекрасной дамы, занял его родной племянник, которого он, казалось бы, совсем недавно укачивал на руках и учил правильно держать меч. Но разве он мог что-то с этим поделать? Разве он мог оттолкнуть от себя такого ранимого Цзинь Лина и обречь их двоих на страдания в одиночестве? Цзян Чэн знал, что им будет непросто. Знал, что придётся преодолеть множество преград, скрывая их связь. Но это всё меркло на фоне счастливой улыбки Цзинь Лина и тихого, сказанного с красными щеками «я люблю тебя».

***

Тело Цзинь Лина было самым прекрасным из тех, что Цзян Чэну приходилось видеть: стройное, но в меру сильное, с бледной бархатистой кожей и соблазнительно выступающими тазовыми косточками, которые он так любил зацеловывать. Цзян Чэн мог часами любоваться им, пока юноша спал, восхищаясь тем, насколько он был красив. Эта плавная линия плеч, длинная шея, гладкие худые бёдра, часто украшенные следами его любви, тонкие изящные кисти и не по-мальчишески утончённое лицо. Если его племянника лепили не боги, то кто тогда? Кто ещё мог, не поскупившись, создать такую красоту? Приспустив с острого плеча рукав халата, Цзян Чэн оставил на бледной коже несколько поцелуев, наслаждаясь приятным ароматом масла, исходящим от расслабленного после водных процедур тела. Цзинь Лин улыбнулся и, развернувшись в руках мужчины, припал нетерпеливым поцелуем к его губам, вызвав у дяди короткий смешок: ему нравилась вся эта юношеская несдержанность племянника, который хоть и был всё ещё неопытен в ласках, но охотно их дарил. Нежные губы целовали хоть и неумело, но напористо, а длинные пальцы пытались пробраться под одежду: Цзинь Лину было мало, ему хотелось большего. Цзян Чэн удивлялся, откуда в этом избалованном ребёнке столько смелости и уверенности – он в его возрасте уж точно не смог бы так откровенно кого-то соблазнять. Он восхищался этим, как восхищался тем, что, будучи на первый взгляд капризным мальчиком, не знающим невзгод, его племянник всё же оказался умным и решительным юношей, который твёрдо знал, чего и когда он хочет. Всё же, не зря он его воспитывал, вот только ситуации, в которых это самое воспитание проявлялось ярче всего, Цзян Чэна изрядно смущали: он жаждал увидеть племянника, командующим войском, но никак не ожидал, что в итоге он будет командовать им. Цзинь Лин и так всю жизнь вертел им, как вздумается, и если раньше мужчина мог хоть как-то сопротивляться, изредка расходясь на отказы и ругань, то сейчас это стало невозможным. Как можно отругать того, кто ещё ночью с жаркими признаниями на выдохе прогибался под тобой и закатывал глаза от наслаждения? Им бесстыдно манипулировали, а он даже не пытался сопротивляться – Цзинь Лину можно, он ведь его Цзинь Лин. Углубив поцелуй, Цзян Чэн перевернул племянника на спину, опираясь на руки по обе стороны от его головы. Хотелось поскорее продолжить, но отказать себе в удовольствии полюбоваться раскрасневшимися щеками, налитыми возбуждением глазами и приоткрытыми в сбитом дыхании припухшими губами он не мог. Цзинь Лин был прекрасен. Настолько, что Цзян Чэн не мог им налюбоваться, продолжая всё так же безмолвно нависать над сгорающим от желания племянником. – Ты долго будешь на меня смотреть? – вопросительно изогнув бровь, с капризными нотками в голосе поинтересовался юноша, чьё тело жаждало чего-то большего, чем простые поцелуи. Словно очнувшийся от наваждения, Цзян Чэн шумно выдохнул и, оставив на бледной шее короткий поцелуй, принялся развязывать пояс на халате племянника. – Ты очень красивый, мне трудно на тебя не смотреть, – честно признался он, оглаживая руками открывшийся ему живот. Цзинь Лин закусил губу и отвернулся, закрыв покрасневшее лицо ладонями. Комплименты от дяди всё ещё были для него непривычными, особенно такие – чувственные и сказанные с неприкрытой любовью в голосе. В такие моменты он начинал чувствовать себя любимой женой, и это настолько выбивало воздух из груди, что он ничего не мог с собой поделать – смущался, как маленький ребёнок. – Я что-то не так сказал? – Ты меня смущаешь. – Мне больше не говорить тебе комплименты? – облизав свою излюбленную тазовую косточку, спросил мужчина, уже заранее зная ответ. – Нет! Мне приятно, просто… Ох, – договорить ему не дал горячий язык, проложивший дорожку по внутренней стороне его бедра. Это была самая большая эрогенная зона Цзинь Лина, здесь все прикосновения его дяди ощущались в два раза острее и посылали по телу мурашки удовольствия. Цзян Чэн заметил это сразу, ещё в ту самую первую ночь, когда обнажённый племянник взбудоражил его томящееся от любви сознание, и никогда не обделял это место вниманием, желая доставить раскрытому перед ним Цзинь Лину ещё больше наслаждения, заставить его громко стонать и комкать в руках ткань шёлковой простыни. Он целовал, кусал и облизывал нежную кожу, дразня и возбуждая ещё сильнее. Цзинь Лину было мало, чертовски мало, ему хотелось большего, хотелось почувствовать Цзян Чэна каждым сантиметром своего тела, хотелось отдавать и получать, хотелось задыхаться от восторга, доставляемого самым великолепным мужчиной на свете. Дойдя до исступления, юноша зарылся тонкими пальцами в распущенные волосы дяди и, потянув у корней, ткнул его лицом туда, где всё пылало и требовало внимания. Сам он, увы, был крайне неумел в столь откровенных ласках, а вот у Цзян Чэна просто прекрасно получалось доставлять ему удовольствие ртом, поэтому едва ли не каждую их бурную ночь Цзинь Лин негласно просил об этом – произносить столь откровенные желания вслух ему всё ещё было неловко. – Ты пахнешь цветами даже здесь. Это было чистейшей правдой. Цзян Чэн не знал, чем таким изысканным, кроме масла, слуги натирали кожу его племянника после купания, но результат ему определённо нравился: всё его тело – и даже волосы – имело тонкий цветочный аромат, который кружил голову и будоражил сознание. – Перестань. Мужчина тихо рассмеялся. Обычно напористый и горделивый племянник был до невероятного мил, когда краснел от его комплиментов, а уж что творилось с ним, стоило Цзян Чэну отпустить в его сторону несколько откровенных словечек, – вы даже не представляете. Иногда – когда юноша был особо непоседлив – он даже пользовался этим: ловил его где-нибудь за острый локоть и, нашептав на постепенно розовеющее ушко всё, что хочет с ним сделать, отпускал, оставляя возбуждённого Цзинь Лина мучиться до самого вечера. Это было единственное наказание, которое он теперь мог себе позволить. И, следует заметить, работало оно на «ура». Пройдясь языком по всей длине окрепшего члена, Цзян Чэн обхватил губами розовую головку и медленно опустился вниз, заглатывая по самое основание; сделать это было легко: в силу своего возраста его племянник ещё не мог похвастаться внушительными размерами, что значительно облегчало его дяде работу. Цзинь Лин задохнулся стоном, выгибаясь на постели, словно просящая ласки кошка: это было чертовски восхитительно. Настолько, что попроси его кто-нибудь описать это словами – он бы ничего не сказал, ведь попросту не знал таких слов, которыми можно было бы описать все его ощущения в этот момент. Возможно, в других языках такое и имеется, но точно не в том, на котором говорил он. Двигаясь то быстро, то неспешно, мужчина помогал себе рукой, стараясь довести племянника до пика возбуждения, чтобы потом, когда он войдёт в него, его тело буквально плавилось от накопившегося жара. Он нежил языком гладкий ствол, касался губами вздутых вен и мошонки и гладил руками всё, что только можно было, наслаждаясь гладкостью кожи поскуливающего юноши. Огладив одной рукой стройное бедро, Цзян Чэн поднялся ею вверх и надавил на сомкнутые в попытке сдержать стон губы. Цзинь Лина нужно было хорошо растянуть: несмотря на то, что любовью они занимались крайне часто, Цзян Чэн всё равно уделял этому большое внимание. Он панически боялся, что доставит любимому племяннику боль (ибо природа, откровенно говоря, на его размеры не поскупилась), поэтому всегда тщательно разрабатывал его пальцами, даже если тот бился в агонии и умолял уже прекратить и, наконец, засадить ему. Поняв, чего от него хотят, мальчик послушно приоткрыл рот и позволил ловким пальцам проскользнуть внутрь, где встретил их игривым языком. Однако слишком распалённый дядя его инициативу не оценил и быстро вытащил пальцы, как только понял, что они достаточно смочены. Обиженный такой реакцией, Цзинь Лин недовольно сморщил нос, за что получил шлепок по заднице и резкое проникновение: благо, это были всего лишь пальцы, а не то, что даже при тусклом свете свечей было тяжело не заметить под тканью халата Цзян Чэна, иначе того, чего так боялся сам Цзян Чэн, было бы не избежать. – Боже, – Цзинь Лин тяжело сглотнул и развёл шире подрагивающие от нетерпения ноги, – не медли, прошу. Желания мучить племянника ещё сильнее у мужчины, к счастью, не было, поэтому он послушно двинул пальцами, сразу же надавливая туда, где было по-особенному хорошо. Цзинь Лин принимал его свободно, не зажимался и не дёргался от непривычных ощущений, как это было поначалу – всё же регулярная практика дала свои плоды, и это начало приносить ещё больше удовольствия им обоим. Входить в выгибающееся от накрывшего с головой жара тело было легко, поэтому Цзян Чэн практически сразу погрузился в него до конца, крепко удерживая подрагивающие и покрывшиеся от возбуждения мурашками бёдра. Дождавшись утвердительного кивка, он начал двигаться, сначала медленно и сдержанно, а после – резко и глубоко, так, чтобы Цзинь Лин чувствовал его всего. И Цзинь Лин чувствовал, чувствовал так сильно, что с трудом сдерживал крики, так и норовящие сорваться с его искусанных губ. Ему было чертовски хорошо. Настолько хорошо, что он даже дышал через раз, задыхаясь в своём сбитом дыхании. Он терял себя в этом наслаждении, в этих сильных толчках, приятно распирающих его изнутри. Если бы не крепкие руки дяди, сжимающие его тело практически до боли, юноша наверняка потерял бы сознание от переизбытка чувств. Сегодня надолго его не хватило: совсем разморенный жаркой прелюдией Цзинь Лин слишком быстро кончил, забрызгав спермой дрожащий от накатившего оргазма живот. Не желая тревожить уставшего и постепенно впадающего в сон племянника, мужчина довёл себя до конца сам, после чего вытер удовлетворённо улыбающегося мальчика простынёй и устроился рядом с ним. Размеренно дыша, юноша крепко спал. Их близость всегда высасывала из него все силы, поэтому он быстро отключался, стоило ему только достигнуть удовольствия, а его голове – коснуться подушки. Цзян Чэн смотрел на него и не понимал, как можно быть таким идеальным, таким манящим и сводящим с ума, таким красивым и возбуждающим. Но больше всего он не понимал, как жизнь могла так подшутить над ними и сделать это волшебное существо его племянником, его родной кровью, да ещё и мальчишкой. Ведь ему навсегда придётся оставаться его тайной, его прекрасной и капризной тайной, о которой никто не должен был знать, никто, кроме деревянных стен спальни, что становились невольными свидетелями их любви. Он не знал, справится ли с этим Цзинь Лин – как бы там ни было, он ведь всё равно однажды станет совсем взрослым и ему нужно будет строить свою жизнь. Вот только будет ли там место для Цзян Чэна? Мужчина не хотел отпускать его. Не хотел даже думать о том, что однажды его племянник может прийти и сказать, что всё кончено – у него теперь своя жизнь и свои обязанности. В глубине души он понимал, что это глупости и его Цзинь Лин никогда так не сделает, но этот страх всё равно продолжал сидеть у него внутри, вылезая наружу лишь по ночам, когда мальчик крепко спал и не мог стать свидетелем терзающих мыслей своего дяди. Цзян Чэн был сильным, смелым и отважным, он мог вынести всё, но… Он чертовски боялся остаться один. Цзинь Лин был для него всем, всем, чёрт возьми, миром, единственным человеком, которого он по-настоящему любил и от которого так сильно зависел. Без него Цзян Чэн не будет Цзян Чэном – он будет никем. Тяжело вздохнув, глава Юньмэн Цзян обнял племянника за талию и, придвинувшись поближе, уткнулся лицом в привычно пахнущие цветами волосы. – Я люблю тебя, – шёпотом куда-то в каштановые пряди. Он прежде никогда не говорил ему о своих чувствах, будучи довольно безэмоциональным и холодным человеком по своей натуре. Он не привык показывать кому-то свои истинные эмоции, пусть это и был его племянник, однако Цзинь Лин никогда и не ждал этих слов, всё прекрасно понимая и без них. Юноша знал, что Цзян Чэну нужно время. Время, чтобы привыкнуть к тому, что он не один, что его любят и желают, поэтому никогда не пытался вытащить его из зоны комфорта и поставить в неудобное положение. У них всё ещё было впереди, ведь, как бы Цзян Чэн ни боялся возможной разлуки, у них была целая жизнь.