Преступление и наказание

За окном щебечут птицы, солнце мерно ходит по горизонту, вновь огибая небо, то прячась за копнами волнистых облаков, то снова выглядывало, показывая себя во всей красе, своими лучами облизывая всё, что можно: от трав и мхов в лесу до крыш штаба. Где-то вдали слышались голоса солдат, которые то ли чистили конюшни, то ли тренировались, но всё это сейчас было не важно. Тяжёлая тишина висела в кабинете капитана и никто из присутствующих не хотел или не мог её прервать. Леви поднимал глаза, глядя на свою подчинённую какие-то доли секунды, а потом вновь опускал глаза на бумаги, которые заполнял мелким неразборчивым почерком (наверное для того, чтобы тот, кто всё-таки решится прочитать это, выколол себе глаза). И сейчас, в этой ситуации, было непонятно, то ли ему истерично смеяться, катаясь по полу, то ли что, ведь произошедшее — кому ни расскажи — волнует бедные разумы уже вот около часа, а Леви всё также молчит, изредка поглядывая на темноволосую, которая ковыряет ботинком половицу, мнёт пальцами рубашку или просто пялится в окно. Эта нерешительная тишина уже действовала на нервы, но какие слова говорить капитан всё-таки не знал, поэтому сквозь поток бесполезных мыслей, пытался сосредоточенно заполнять бумаги. «Вот же ж, отродье, — пронеслось в его голове, — свалилась на мою голову, а я даже представить себе не могу, как до неё донести всё то, что сказал Эрвин… Смит… Разве не мог поговорить сам с этой девчонкой? Или у меня так мало работы и я жажду возиться с ней? Глупо. Какой же он идиот. Да и было бы лучше, если бы это сделала очкастая, ведь она женщина, у неё получилось бы явно лучше. А я что? Что я могу ей сказать? Мне и самому не до конца понятно, что там случилось, не говоря уже о том, как её наказать». Капитан находился в своих раздумьях и вновь поднял пронзительный взгляд голубых глаза на неё: лицо девушки не выражало никакого интереса, в глазах читалось сплошное безразличие, разве что она внимательно осматривала шкафы в его кабинете, пытаясь прочитать незамысловатые надписи на корешках книг, руки лежат на коленях, тёмные волосы спадают на лицо, на форменной куртке и рубашке пятна крови, губа рассечена. Что же всё-таки случилось? Вопрос висел в воздухе. Прерывать тягучее молчание не хотелось. — Вы смотрите дольше пяти секунд. Если хотите что-то сказать, то говорите прямо, ведь вы знаете зачем я тут. Зачем тянуть? — Её голос раздался очень громко, словно лезвие, рассекая воздух. Но такой же тон. Сухой. Холодный. — Я был бы весьма признателен, если бы ты рассказала, что случилось. Одну версию я знаю: хотелось бы услышать и твою, — Леви окончательно поднял взгляд и отложил перо. Микаса потупила взгляд и отвернула голову куда-то в сторону, стиснув зубы и сжав ладони в кулаки до побеления костяшек пальцев. — Он сам нарвался. — Нарвался? — Капитан изогнул бровь в издёвке. — Сам, значит, нарвался… И на лезвие сам напоролся? — Так точно, сэр. Никаких угрызений совести в её серых глазах он не увидел. Лишь пустота. Она не поджимала губы, не покрывалась холодным потом, не дрожала. «Ей уже доводилось убивать, — констатировал он в своей голове факт. — И с этим ничего не поделать. Она не раскается в совершённом, потому что ей двигало чувство справедливости. Против этого не попрёшь. Глупая девчонка, до чего упряма». — Ты ведь знаешь, что теперь с тобой будет? — брюнет откинулся на спинку своего кресла, скрестив руки на груди. — Да, сэр. — Я вижу, что ты совсем не заботишься о своей судьбе. Лишь бы Эрен был жив-здоров? — мужчина наклонил голову. — Ведь это из-за него? Что, любишь так сильно? — Да, сэр, — глядя в его лицо, произносит Микаса. — Он моя семья. Я люблю его. — И готова ради него перегрызть всем глотки, всех поубивать? — Да, сэр. — Чушь какая. Посмотри на себя, во что ты превращаешься, Аккерман, — Леви встал со своего места. — Лучшая выпускница сто четвёртого кадетского корпуса, сила которой соразмерна чуть ли не сотне солдат… И опускаешься на дно социума ради какого-то выблядка? Ха. — Не смейте так говорить об Эрене. — Или что? — он встал напротив неё, опираясь на стол. — Убьёшь меня? — Да, сэр, — ничуть не колеблясь, говорит она. — Какой смелый поступок, Аккерман, — губы мужчины скривились в усмешке. — Эрвин приказал сообщить тебе, что как только об этом случае узнает кто-то из военпола… Тебя заберут под суд, а потом упекут за решётку. Смит предлагает замять дело, да. Терять тебя было бы большой очень не целесообразно, но с таким настроем, Аккерман… — Дело ваше. Мне наплевать. Я совершила преступление и должна ответить. — Если тебя туда отправят, твой выблядок останется без мамкиной сиськи, не находишь? — Леви пристально наблюдал за её реакцией, за тем, как глаза наливаются кровью. Она резко привстала, а стул упал назад спинкой. Микаса схватила мужчину за ворот рубашки обеими руками, скрипя зубами. — Я бы на твоём месте не делал резких движений. — Или что? Убьёте меня? — издевательски произносит брюнетка в той же манере, что и ранее мужчина. Такого юмора капитан явно не оценил. Он ненавидел, когда его передразнивают, но больше всего он ненавидел, когда какое-то мерзкое грязное отродье трогает его одежду. Реакция не заставила долго ждать. Леви схватил её за шарф и притянул к себе настолько сильно, что между их лицами оставалась какая-то пара несчастных миллиметров. Девушка покраснела до кончиков ушей и даже вцепилась в его руку, не смея двинуться или оттолкнуть его. Такое развитие событий лишь забавляло. Аккерман провёл языком по её нижней губе и с усмешкой проговорил: — Нет, изнасилую.