"Похожа на Настеньку"

      На секунду Дмитрий околдован, почти что окрылён, в сердце поселилась мука какая-то щемящая, непроходимая, дремучая, вставшая каменным истуканом перед оробевшим странником: направо пойдёшь — жизнь потеряешь, налево пойдёшь… что-то ещё с тобой случится — Дмитрий не помнил, уж сколько лет без родительских сказок жил. И как только чувство это глупое было готово повести его дальше, вперёд, к неисправимым ошибкам, чары рассеялись вместе с гоготом безродной бабёнки; и сразу так мерзко, так гаденько стало на душе у Дмитрия, что он почти что успокоился.       Не было никакого чуда: притворство сплошное, только и всего.       — Ну как, хороша? — спросила девица, надувая дурновкусные губы (mon dieu, c'est dégoûtant!)* и торсом виляя, как заправская шлюха в балаганном ритме трактирной музыки. Она только казалась благородной, и то лишь изредка, когда вдруг притвориться получится; так-то деревня, нищая, грубая, русская деревня прёт из её манер, и ничего эту дикость юродивую не берёт.       Бедняга Владимир, Володя, mounsier Войницкий, как же ему, доброму, интеллигентному, с этакой публичной девкой справляться. Помочь, что ли.       — Плечами не верти, цыганёнок, — Дмитрий с плебейской наглостью сплюнул в сторону: дурное окружение прививает дурные привычки. Видела бы это его нянечка… Бедная старушка, должно быть, счастлива там, на небесах, что любимый царевич до такого лося здоровенного дорос. Жаль только, что он глубоко несчастлив. — Ты ж царскую дочь представляешь, веди себя соответственно, не китайся.       — А што, может, покажешь? — девица с хитрой улыбкой нарочно скрючилась в три погибели и выжидающе посмотрела на Дмитрия. Плюнуть бы ей в лицо, да по веснушкам размазать: девки её круга только подобного обращения и понимают, нельзя с ними по-человечески. И уж тем более как с женщиной: не женщины они. Хотя эта даже пытается притворяться.       Но — совершенно нет времени раскисать и ныть, словно побитая баба: его, дмитриево, счастье в самом прямом смысле зависит от того, хорошо ли сыграет Анечка свою роль. А там хоть трава не расти: сбагрит девку ложной родственнице, получит за неё денежки — и мотнёт куда-нибудь… в Эфиопию. Или в Америку. Куда угодно, лишь бы подальше от угрюмой Европы, разваленной и превращённой усилиями русских эмигрантов в многоязычный базар, подальше от неверной Азии с её плохим климатом — и уж тем более подальше от изнасилованной, несчастной, многострадальной родины.       Ах, папа, папа, а ведь во всём виноваты именно Вы, папочка.       — Ну, может и покажу, — многозначительно подмигнул Дмитрий, и Анечка снова заржала. Кобыла, а не принцесса, пусть хоть бы и фальшивая. — Для начала — спину прямо держи. Ты ж конной ездой занималась, корсеты носила. Держи спину прямо, как…       — Хуй у кобылы, — хихикнула девица, с липкой кокетливостью поддаваясь рукам Дмитрия и выпрямляясь там, где проходит его рука. Зажимы, зажимы, сплошные зажимы, а ещё же небось больная спина. Как же они будут с Владимиром? Как они выдадут эту… истеричку за Анастасию?       А хотя как будто бы эта разжиревшая буржуазка поймёт. Та же купчиха, с теми же манерами, что у нищей Анечки, разве что больше денег и возможностей. Как по Мольеру, прямым стихом: «деньги выпрямляют кривизну его суждений, его здравый смысл находится в кошельке, его похвалы отчеканены в виде монет». Ничего она не поймёт. Никогда она к семейству Романовых не относилась и не будет: только будет лгать о каких-то привилегиях царской крови и поисках родственников «бедной Алекс». Чушь собачья! Всем известно, что маменька была из королевства Гессен, и к Франции отношения не имела.       Хотя сейчас время такое, все лгут. Нищие — чтобы разбогатеть, богатые — чтобы прославиться, а прославленные и вовсе с ума посходили, начали жрать друг друга и всех, кто только под руку попадётся. Несчастная страна, несчастный народ. К немцам это тоже относится.       — Вот, вот так и ходи. Голову тоже прямо держи, чего как баба на самоваре разваливаешься?       — Дык сам так походить попробовал бы, шкура, — огрызнулась девка: невоспитанная, невоспитуемая. Только взгляд такой же, как у неё, и то не всегда. Господи, во что ж они с Владимиром ввязываются-то. — Ух, не могу больше.       — Терпи. Денег хочешь? Вот и терпи. И чтобы больше пасть не разевала… тварь.       Они с Владимиром искали подходящую натурщицу долго, дольше, чем следовало бы. Сейчас у них не так много шансов покорить сердце сумасшедшей старухи. Конечно, Владимир очаровал и её саму, и обворожительную компаньонку старой мадам, так что они обещали рассмотреть «Ваш вариант, Вашу маленькую принцессу» вне очереди… но для этого всё равно нужно было найти подходящую под неоправданно завышенные требования старухи девушку. Она не должна быть француженкой, внешность её обязана отличаться утончённым аристократизмом, присущим только русскому дворянству, что-то такое с налётом «beauté du Nord»** (и этого качества у Настеньки — Дмитрий это хорошенько помнил — никогда не было), ей отлично подходят платья расстрелянной принцессы (отвратительные копии бальных нарядов Настеньки, да ещё к тому же дурновкусные), она умеет танцевать и веселить гостей, тогда как Настенька… впрочем, какая разница, что там было у настоящей Настеньки. Старухе не нужен настоящий потомок Романовых, ей нужен миф, и чем фальшивее он окажется, тем больше она будет им гордиться. Это доведённая до предела мода на русскую экзотику, вроде тех кокошников, что сейчас носят выдающиеся киноартисточки в Америке.       Ну что ж, ей нужна принцесса — Дмитрий обеспечит ей принцессу. В конечном счёте это не обман, а своего рода сделка, похожая на те, что заключают владельцы банковских корпораций с государственной армией и политической элитой: это вопрос престижа, но никак не возрождения романовской крови. Да и возможно ли такое? Дмитрий всё ещё очень болен, и он не в том положении, чтобы думать о детях: не в этой стране и не с таким отцом…       Что ж, по крайней мере, он обеспечит собственную смерть. А дальше — хоть трава не расти.       Среди артисток кино подходящей натуры не нашлось: всё какое-то фальшивое, неискреннее, вульгарное. Манекенщицы, модистки, машинистки — всё не то, не подходящее, а среди крестьянок и комиссарш Дмитрий искать нужную исполнительницу отказывался принципиально: бесполезно это, да и тошнит несостоявшегося принца от новой формации человечества. Homo soveticus. Soviet women. La belle rouge***.       Удивительно, что им попалась именно Анечка. Владимир, верующий бедняга, говорит, что это провидение Божие: он ведь тоже узнал в чумазой бездомной дивчине оттенки той самой принцессы, потерянной, вместе с сёстрами, в Ипатьевском монастыре. Возможно, они копали себе могилу, подобрав на роль царской дочери бродяжку и проститутку, но… Вот, вот сейчас. Опять она это делает.       Мышцы Дмитрия вдруг скрутила ненависть, а в глазах побелело: он хорошо запомнил этот взгляд, по нему же нашёл и Анечку. Настя, умная, добрая, благородная: вот она смеётся заливисто, падая на кровать, вот она гладит Дмитрия — нет, не Дмитрия, не его это имя — Алёшеньку по горячему лбу, спасает от распсиховавшегося старика Распутина, вот он её целует — нежно, по-братски, ну, может чуть-чуть покрепче, чем следует, обхватывает руками, вот она смотрит на него в последний раз, перед вечной разлукой…       Эти глаза принадлежат не Ане. Она не имеет права так на него смотреть — особенно зная, что ему от этого не по себе.       — Спину держи, шваль, — рычит он, и Анечка неожиданно разжимается: без всякой дополнительной поддержки спина приобретает правильную линию, живот поджимается, но не приклеивается к стенкам; разве что грудь вперёд, а этого делать не надо — вектор движения должен идти от солнечного сплетения, а не от груди, иначе тело приобретает вульгарность. Она начала орать — как базарная баба, азиатщина, сволочь паскудная; она заткнётся в тот момент, когда ладонь Дмитрия опустится ей на щёку, а затем подхватит за волосы. Но тогда появится Владимир; хотя он уже появился. Он выхватил визжащую Анечку из рук побелевшего от бешенства Дмитрия и начал её успокаивать — как умеет, сахарной лестью, привлекательными обещаниями, внушающими доверия уговорами. Владимир добрый, хотя он и лжец; это ему, Дмитрию, не хватает манер. Уж слишком долго живёт среди дряни.       Другая вредная привычка, возникшая от тесного общения с беспризорниками — страсть к мерзкому куреву. Когда он был Алексеем, то обещал никогда не курить; да и здоровье ему бы этого не позволило. Но сейчас он Дмитрий, а Дмитрий — шустрый малый, выкрутится, любая смерть ему не страшна: хоть от красных террористов, хоть от пули комиссара, хоть от курения или падшей девицы. Хотя с девицами, конечно, надо бы поосторожнее.       Им срочно нужно избавиться от Ани. Им надо как можно скорее научить её манерам и сбагрить старухе; иначе Дмитрий…       Конечно, она не Анастасия. Анастасия — его сестра; он любит её и помнит всё, что с нею связано. Это — Голем, Галатея из мусорной породы, чудовищный вампир, копия настоящего человека, а не сам он как есть. Анастасия умерла, расстреляна в подвале монастыря, и Лёшенька мёртв вместе с ней; теперь эпоха Дмитриев и Анечек — уродливых погребальных масок когда-то живых людей. Это даже хорошо, что ему хочется порой с этой бабою переспать: сейчас в почёте кровосмешение, этот ад и глум над чистыми, непорочными отношениями действительно близких и дорогих друг другу людей; и ничего более не изменится. Он поэтому не хочет открывать своей правды, убегать, говорить всем, что вон, выживший принц — а зачем? Что это изменит? Ну будут за ним ходить… как за китайчонком каким-то. Станут ахать, охать, спрашивать — а вот как вы, а вот что — да никак и ничто. Ничего больше нет. Ничего. Одни лишь настины глазки, и те у уличной девки. Что ему, вернут семью? Трон? Да нахрен он вообще нужен? Может, страну, родину? Да пошла она… ничего ему больше не надо. Ничего. Только, может быть, Анечкой овладеть, да папиросу тяпнуть.       Тьфу, и табак нынче дрянь; экономят, сволочи, на пролетарии.       Дмитрий сплюнул и закурил.