Усталость

      Франкенштейн открыл двери своим ключом, прошёл в дом, задев плечом дверной косяк. Почти захлопнул дверь и кинул ключи на столик.       Он зверски устал за этот месяц командировки, каждая из которых, как один, похожая. Как будто бы они создаются специально, чтобы вымотать его, отнять всё хорошее настроение, оставив вместо Франкенштейна незнакомого брюзжащего старика. Все эти вежливые разговоры, лживые эмоции, перекрывающие настоящие, создающие путаницу в голове — всё это давило на плечи, заставляло задыхаться, захлёбываться, словно в бурной реке, несущей всё дальше, к водопаду, гибели…       Под конец месяца мужчина насильно заставлял себя улыбаться, сохраняя видимость добродушия и хорошего настроения. Эта командировка много чего дала ему, как директору школы, из-за чего многие другие остались без этой вкусной косточки. И возможно только лишь это Франкенштейн выдержал бы без особого усилия, но по вечерам он уходил на другие мероприятия, как учёный с малоизвестным именем. И уж там, до глубокой ночи, ему приходилось крутиться как белке в колесе, поддерживая маску, совершенно иную, чем он сам. Внешность тоже была другой для каждого мероприятия своя, чтобы агенты Союза, которых он опередил, обманул и просто оставил ни с чем, не узнали его. И если в школах мужчина иногда позволял другим директорам взять себе что-то интересное, то здесь играл безжалостно, не позволяя никому перехватить даже самую малую часть препаратов или аппаратуры, которые нужны были именно ему.       Закрыв двери, Франкенштейн прислонился спиной и затылком к стене, выдыхая. Он даже пальто ещё не снял, позволяя дорогому кашемиру портиться от влаги. Наконец, найдя в себе силы, он снял верхнюю одежду и ботинки, надев розовые тапки и почти что застонав от их мягкости и удобства.       — Привет, босс, — послышалось недалеко. Учёный тут же нацепил улыбочку и, вежливо улыбаясь, чуть небрежно поклонился.       — Я так же рад видеть вас, господин?.. — и не закончил, намекая собеседнику, что не знает его имени.       — Ууу, как всё запущено, — покачал головой М-21, отставляя чашку на тот же столик, где уже лежали ключи. — Если ты ещё и Тао назовёшь «господин», то в этом мире что-то сдохнет.       Франкенштейн мотнул головой, мгновенно осознавая, что он вообще-то дома, а не около очередного шведского стола, где даже ему приходилось играть роль «радостного встрече».       — М-21? Прости, устал.       — Ничего, мне даже понравилось, устанешь снова приходи ко мне и называй «господин», сколько душе угодно, — ехидно улыбнулся оборотень. Заметив знакомый блеск в словно потухших глазах, модифицированный тут же сдал назад. — Прости, босс, мне надо было хоть как-то привести тебя в чувство. У тебя вид такой, словно ты не в командировке был, а на месячном марш-броске без привалов.       Франкенштейн усмехнулся, но ничего не сказал, с тоской посмотрев на одну-единственную, но такую тяжёлую сумку.       — Иди, босс, я унесу, — сжалился М-21. — Но это в первый и в последний раз!       — Спасибо.       Пройдя в гостиную, он сразу попал в ворох информации. Разные эмоции снова окружили его, вынуждая пытаться закрыться от них, хоть как-то защититься. Слишком уж размяк.       — Шеф! Мы так рады вас видеть! — радостно замахал рукой Тао. Франкенштейн устало посмотрел на него, автоматически пытаясь выявить настоящие чувства, но вдруг понял, что их нет! Хакер был искренен в своей радости. Что-то выдавив в знак приветствия, директор прошёл к мастеру и поклонился.       — Простите, что я так задержался, мастер, — проговорил он. — В нынешнее время всё чаще происходят разные препятствия для безопасного и удобного для всех пути, вот и бегаем по перелётам, как горе-путешественники…       Сейчас собеседник посмеётся над плоской шуткой и заговорит о том же, как же всё это достало!       — Франкенштейн?.. — красные глаза смотрели с недоумением. А учёный вдруг понял, что совсем заработался, судя по этим большим глазам мастера и удивлённым лицам остальных. — Почему я должен был смеяться? И ответить что-то… такое же?       Видимо удивление было слишком сильным, раз ноблесс прочитал его мысли и так много говорит. Учёный выпрямился, ощущая себя только что проснувшимся. Помимо разнообразных мероприятий, он ещё делал какие-то улучшения, проводил эксперименты. Сколько он спал?       — Нет, мастер, простите, я…       — Всё хорошо, присядь. Я не хочу пока чай.       Кажется, благородный что-то всё-таки понял для себя, поэтому Франкенштейн послушно уселся в удобное мягкое и давно манящее кресло. Кажется, он спал около пяти часов в неделю, но не в кровати точно.       Перед ним поставили чашечку.       — Я нашла в ваших рецептах этот, — проговорила Сейра. — Если всё сделано правильно, он должен придать вам бодрости.       Неужели так заметно? Вздохнув, учёный отпил немного.       — Вы молодец, мисс Сейра, — улыбнулся он. — Всё сделано как надо.       Постепенно все снова разговорились. И Франкенштейн, сидя в кресле и молча наблюдая за беседой или слушая отчёты, поймал себя на мысли, что ему становится легче. А тяжесть в плечах постепенно исчезает. Никто в этой гостиной не лукавил, если не пытался скрыть потраченный миллион, не лгал, глядя в глаза. Здесь было светло и уютно, и каждый незаметно, как им казалось, помогал: Сейра долила чай, Такео словно невзначай пододвинул чашку с сушками, а слева осторожно, словно опасаясь чего-то, подплыло блюдце с печеньем мастера. Сам ноблесс при этом на помощника упорно не смотрел. Тао и вовсе во весь голос, как и всегда, заметил, что пора бы уже поужинать, и на столе быстро накрыли стол во второй раз, почему-то Франкенштейн был в этом уверен.       — Здесь никто не притворяется, Франкенштейн, — раздался в голове голос мастера, а учёный поймал себя на мысли, что он пытается сканировать собеседников, отчего те смущённо отводили взгляд. Выдохнув, он взглядом извинился перед мастером, на что тот посмотрел понимающе и благосклонно, показывая, что помощник прощён.       Улыбаясь и слушая весёлую трескотню аналитика, Франкенштейн думал о мягкой постели, в которой наверняка будет ещё удобнее, чем в кресле! От сытного ужина уже клонило в сон. Извинившись, учёный поднялся в свою комнату и снова выдохнул с облегчением. Сумка стояла около выхода, М-21 не стал далеко заходить, но её он разберёт завтра, на постели свежие прохладные простыни, окно открыто, в комнате свежо так, как он любит.       Франкенштейн никогда и не думал, что снова вспомнит, каково это — вернуться домой.