Скорбь

Вся Тирия медленно, но верно приходила в норму после нашествия Зайтана и его тварей. Чем ближе располагались селения и города, тем больше приходилось отстраивать — и сильвари, и азуры, и чарры, и люди, и норны участвовали в процессе восстановления мира и порядка. Совместными усилиями было гораздо легче и быстрее сделать это, но ещё больше пользы принесли участники Пакта. Трэхёрн самоотверженно работал рука об руку со всеми, кому только нужно было помочь. Дома отстраивались заново, заново открывались лавчонки. Больше всего пострадал, несомненно Форт Тринити, потому как ему приходилось переживать одни из сильнейших атак Зайтановых войск. — Слава Бледному древу, хотя бы здесь мы почти всё закончили, — выдохнула Клоувер, стряхивая пыль и грязь с кафтана. Обычно сильвари предпочитала более утончённые предметы одежды, но работа в Форте Тринити не предполагала медленных прогулок по периметру и частых чаепитий на балконе покоев Маршала. Однако, чаепития всё же были иногда. Обычно между ранним вечером и ранней ночью. Они и правда собирались на балконе, достаточно широком. Хоть и сделано всё было кое-как, через скриттово место, из простых деревянных досок и пластов железа да меди, но доверие всё же внушало. Стол и стулья были простыми, без резьбы и прочего (Трэхёрн сам отказался от роскоши — смысла в ней не видел), да и зачем эта роскошь, когда половина города и Тирии в принципе сейчас находится на грани чрезвычайного положения. Обычно пьют чай, иногда заменяя его местным вином, они в тишине, редко обмениваясь какими-то фразами. Они не были людьми или чаррами, чтобы напрямую постоянно сопровождать свои действия словами — сильвари обладают какой-то особенной связью. Трэхёрн наблюдал за тем, как Клоувер слабо улыбалась, глядя на огни внизу, на главной площади форта. Уставшие, изнеможённые, все веселились и отплясывали под музыку, которую играли все музыканты Тринити. Только тихие отголоски бушевавшего веселья доносились до балкона Трэхёрна. — Жизнь вне Грува как-то «очеловечила» тебя, — заметил сильвари, глядя на Командора. Клоувер посмотрела на него с той же улыбкой. Звёзды на сумеречном небе, уже вовсю сиявшие, отразились в чуть светившихся голубых глазах. Пряди листоподобных волос, заплетённые в косы, тоже мерцали бледно-голубым сиянием. — Просто мне всегда было интересно, как они живут. У нас всё по-другому, сам хорошо знаешь. — Клоувер была права здесь — народ сильвари пробудился относительно недавно, и они походили отчасти на мудрецов-философов, а отчасти — на несмышлёных детей, любопытных и жадных до знаний об окружающем мире. Однако, все сильвари принимали судьбу, уготованную Бледным древом, и совсем немногие из них отваживались пойти по своему пути, чтобы найти себя, обрести новые знания. Клоувер не хотела идти по пути безумия и разрушения — она хотела знать, в каком мире проснулась. — Я бесконечно рад, что мы смогли избавиться от Зайтана. Он был тем ещё сорняком в наших садах. — Трэхёрн сделал небольшой глоток, а после него — Клоувер. — Однако, я никогда не смогу понять их обычаи, порядки — они слишком разные. Я бы даже сказал, что они немного приземлённые. — Ты рассуждаешь так, потому что они слишком много говорят и делают? — Клоувер снова отпила вина. На сильвари алкоголь действует не так сильно, как на остальных, но в глазах немного начало всё плавать. Но вот лицо Трэхёрна не искажалось никоим образом. — Они живут, растут, учатся, создают семьи, воюют, убивают… умирают. Мы похожи во многом из этого, если приглядеться. — Даже в вопросах семей? — Особенно этого Трэхёрн не мог понять. Ведь все они братья и сёстры с единой матерью, так как можно заводить семью с собственным братом, как можно просить сестру родить тебе ребёнка? Нет, Трэхёрн точно не понимал этого, и уже долгими вечерами после тяжёлых трудовых дней задумывался над многими аспектами жизни других рас. Непонятно, запутанно, затерянно… — Они не рассматривают друг друга как братьев и сестёр, — заявила Клоувер, впрочем, немного смутившись. Ей редко когда удавалось посмотреть за людьми, чаррами, норнами, азурами, которые образовывали семейные пары, но даже в таких редких случаях… она понимала, что эти связи ничуть не слабее сестринской или братской любви, присущей многим сильвари. — Если бы ты хоть раз посмотрел, как они выражают эту любовь — всё бы понял, Трэхёрн. Маршал усмехнулся — Командор, казалось, знала больше, чем кто-либо из многих их союзников. В один момент показалось, что она знает больше Бледного дерева. — И как же они её выражают? — Через касания, объятья, поцелуи, — стала перечислять сильвари. — Я до сих пор помню ту азурийку, муж которой погиб ради нашей победы над Зайтаном. Подорвался на минах под водой. Свою любовь она выразила в скорби… — Вспомнился Тибальт, и на сердце заскребли кошки. До сих пор перед глазами его оскаленная морда в последние секунды. Трэхёрн тогда еле утянул Клоувер за собой, чтобы та не последовала за Леволапом. «Никому не нужен трясущийся от страха инженер», — сказал напоследок Тибальт. Кому только — себе, перед смертью, или же Клоувер, в качестве напутствия быть храброй и сильной. И наступила тишина, но совсем ненадолго. — Как же разнообразно они выражают свои чувства, — пробормотал он. — Теперь я даже думаю, что в мире есть много того, что умеют все, кроме нашего народа. Отчасти, потому что мы этого не понимаем… — Если хочешь — я могу попробовать показать. Не уверена, что смогу полностью дать тебе понять всё об этом. Трэхёрн немного удивился, но интерес уже пробудился, и отказываться было бы глупо. Клоувер предложила ему встать из-за столика, а потом сама встала с места и подошла к Маршалу. Сначала она осторожно взяла его за руку, переплетя пальцы. Клоувер много работала, и руки её казались грубыми на ощупь, словно поверхность тонкого молодого стебелька огрубела, став корой — но они нежные, словно весенняя листва. Затем, другая рука дотянулась до шеи сильвари, и Клоувер обняла его, притянувшись к ней. Чуть прижавшись к Трэхёрну, она почувствовала пульсацию жизни в своей груди, биение сердца — в его. Последнее — она встала на носочки, приблизила лицо к его скуле и коснулась губами его щеки. На иное она не была бы способна — в душе еле установился покой, шаткий. Всё же она скучала по Тибальту, и это всё напомнило ей о нём. Трэхёрн стоял, не шевелясь. Ощущения его охватили странные. С одной стороны, он только-только начал понимать это всё, а с другой — это же предназначалось не ему. — Надеюсь, тебе не придётся скорбеть по тому, кого сможешь полюбить не так, как любит наш народ, — улыбнулась Клоувер. За этой улыбкой пряталось ещё одно проявление любви.