Серия коротких зарисовок по "Магистру дьявольского культа"

Цзинь Лин не помнит, когда его в последний раз так обнимали. В голове у него мелькают воспоминания о родителях – нежные руки гладят его волосы, еще более нежный голос напевает колыбельную. «А-Лин», - говорит этот голос, и золотистые глаза полыхают так, что у Цзинь Лина начинает щемить в груди. Иногда он мечтает об этом тепле, о том, как оно окутывает его, словно одеяло, надежное и нерушимое, и он размышляет, каково это, когда тебя обнимают. (Быть любимым, полностью и всецело.) Дело не в том, что дядя его не любит, нет. Любовь Цзян Чэна подобна бушующей буре, жестокая и яростная. Его объятия – это редкость, роскошь, которую нужно заслужить. Иногда у дяди такой вид, будто он вот-вот обнимает Цзинь Лина за плечи, а Цзинь Лин смотрит на него снизу-вверх, затаив дыхание и чувствуя, как колотится сердце. Но он не делает этого, и вместо этого рука его движется к плечу Цзинь Лина – один раз, другой, прежде, чем он отдергивает ее, говорит что-то резкое о том, что ожидал большего, вечно большего. А тут еще Вей У Сянь. Вей У Сянь, который легко и свободно обнимает Цзинь Лина, который притягивает его к себе, каждый раз, когда они встречаются на ночной охоте. Который обнимает Цзинь Лина прямо сейчас, прямо перед остальными младшими. И Цзинь Лин будет протестовать, честно. Но Вей У Сянь ощущается теплым телом рядом, твердым и плотным, и что-то треснет у него внутри, просачиваясь между ребер. Это такое странное чувство, такое незнакомое, что Цзинь Лин реагирует единственным ему доступным способом. -Слезь с меня, - рявкает он, его одежды развеваются в стороны, смех Вей У Сяня плывет следом за ним. – Безумец! Отрезанный рукав! Я никогда больше не пойду с тобой на ночную охоту! Но он знает. И всегда будет знать. И как бы сильно ни любил Цзинь Лин своего дядю, несмотря на то, что он знает, что дядя любит его, что-то в объятиях Вей У Сяня помогает ему подобраться к краю тех воспоминаний – о тепле, колыбельных и доме.