Then we fight. Together. Again.

— Ты космический альдекретин, — рычит Данте и набирает в лёгкие побольше воздуха, чтобы высказаться да покрасочнее, чтобы у Вергилия кровь из ушей потекла. Но Вердж смотрит на него так, что хочется не говорить, а достать Мятежник и перейти от слов к действиям. Объяснить, так сказать, натурально. — То, что нам снова нужно работать вместе, не отменяет того факта, что ты — ебучий пиздабол и предатель, — наконец добавляет Данте, то ли постигнув дзен, то ли махнув на всё это рукой. На сраного манипулятора, брата его Вергилия, в частности. — Закончил? Вергилий фыркает, опираясь о неизменную катану. Собранный, идеально отточенный, если не считать этого нелепого беспорядка на голове… но Данте в душе не ебёт, какие стрижки считаются модными в аду или откуда там это чудовище выползло на свет, после того, как сам Данте пронзил ему сердце. Он невольно цепляется взглядом за торчащие края ткани на груди Вергилия. — О, бро, я только начал! Тебе в каком порядке перечислять все косяки: в алфавитном или хронологическом? Напомнить всё, начиная от Кэт, беременной бабы Мундуса и заканчивая тем, что ты вознамерился миром править? — Данте дышит ядом, почти пары в воздухе видит. Под ноги попадается уродливая демоническая голова, и он пинает её носком ботинка, как футбольный мяч. Вокруг вообще слишком много демонических конечностей. Они, близнецы-нефилимы, умеют устраивать вечеринки, особенно, если стремятся в процессе укокошить друг друга. Вергилий смеряет его взглядом, который получается охарактеризовать только как «пустым». Если раньше он прикрывал свой эгоизм благодетелью или уёбищной маской анонима, нёс в массы агитационные речи о свободе и вёл себя так, будто был перерождённой Матерью Терезой, то теперь — Данте чувствует — ему абсолютно точно насрать на всё, кроме своих интересов. — Я надеялся, что ты станешь… серьёзнее за эти годы. Или хотя бы поспокойнее, — Вергилий обводит рукой то, что когда-то было фойе какой-то задрюпанной гостиницы. Не то чтобы в лучшие годы оно выглядело достойнее, но Данте просто бесит эта лохматая белобрысая гадина, вся такая из себя брезгливо-похуистичная. Он бровь вскидывает. Спокойнее, блять, конечно, тридцать раз, когда мир людей, е г о мир превратился в демонический гадюшник; когда все порталы между измерениями резко затрещали по швам, будто адским тварям объявили о скидках на недвижимость в соседнем мире, что Данте, вообще-то, нахер не всралось. — Плевать мне, на что ты надеялся. Я до сих пор не уверен, что это не твоих загребущих рук дело, — он разводит руками, подтягивая под себя ноги. Посиделки на развалинах среди трупов демонических ушлёпков становятся чем-то традиционным. Вообще, всякая хрень в жизни Данте определённо традиционна. Он пытается думать об этом или о чём-нибудь другом, кроме того, что он снова в связке с Верджем, и эта идея хуёвая настолько, что отлёживающаяся в реанимации Кэт удушила бы его капельницей. О ней думать не хочется. Как и о том, что Данте рядом не оказался, чтобы защитить, слишком увлечённый охотой на демонов. Слишком поглощённый мыслью, что за всем дерьмом стоит его сраный доппельгангер. А Вергилий вдруг ему улыбается — привет трёхлетней давности, из того времени, где бились они за одно, где не было замашек «я тут царь и бог» и всего того, что встало между ними стеной; где единственной проблемой Данте были Мундус и его прихвостни, а Вергилий стоял рядом, плечом к плечу бился. Вергилий, сука, улыбается так, как в тот миг, когда объявил, что они братья. — Но ты не хочешь в это верить, — он тянет слова, смакуя каждое, пробуя не сдохшую в конвульсиях надежду Данте на вкус. Слишком довольный, чтобы захотелось выпустить в него всю обойму. Данте мог бы, но времени у них на все эти расшаркивания немного. Вот разберутся с очередным концом света, а потом могут увлечённо раздирать друг друга в клочья сколько душе угодно. — Так кто был не прав? — любезно интересуется Вергилий. — Здесь определённо нужна твёрдая рука. Данте поднимает на него взгляд. Очень тяжёлый и не предвещающий ничего хорошего. Разумеется, Вергилий положить на это хотел. Но руку он протягивает. — Мы оба проебались, — мрачно говорит Данте. — Особенно ты. И хватается за чужую ладонь.