Deep cut

***

— Стайлз… Он зовет по имени, тихо. Не будь Стайлз сейчас напряжен как струна, то, возможно, и не различил бы этот звук, который можно принять за поток воздуха в вентиляции. За ничего не значащий шелест. — Мне не больно. — Мне плевать, так что просто заткнись, — он держит голос, но совсем, совершенно не держит себя. И все же находит силы полностью сосредоточиться на том, что делает. Маленькая и тонкая загнутая игла, почти как та, которой мать в детстве штопала его многочисленные рубашки, сейчас кажется изощренным пыточным орудием. Стайлза тошнит. Ему как никогда хуево. Он хочет и не может отвести взгляд от напряженной сильной спины, от обманчиво стальных мышц. От своего живого щита. — Блядь, — шипит он, когда игла срывается, выскальзывает из окровавленных пальцев и едва не падает на кафельный пол. Его снова мутит, желудок сворачивается во все виды морских узлов разом, и он счастлив, что за последние сутки почти ничего не ел. Единственное, что ему грозит, — болезненные спазмы (и, возможно, падение в обморок), но он сильный. Перетерпит. — Мне жаль. — Я сказал: закрой рот. — Стайлз злится, но Дерек терпит его злость, опираясь ладонями о сколотый край раковины. Их взгляды встречаются в отражении на мгновенье, но Стайлз тут же переводит свой на залитую кровью смуглую кожу и быстро сглатывает вязкий кисло-горький ком, подступивший к горлу. — Ты мудак, и я тебя ненавижу. Дерек в ответ неопределенно кивает, наклоняет голову и сплевывает в слив сгусток крови. Блядь. — Я тебя ненавижу, — повторяет Стайлз, проталкивая кончик иглы под рваный край кожи. Поддевая. Нанизывая. — Ненавижу. Нить скользит за крохотным ушком и из белой становится темно-алой. Стайлза снова мучительно тошнит. Но он продолжает шить, потому что Дереку это нужно. И потому, что любовь, блядь, сильнее ненависти. Сука. — Не смей больше подставляться за меня. Слышишь? Никогда. Мудак. — Не могу. Стайлз едва удерживается, чтобы не ударить его меж лопаток со всей силы. Но это все равно, что бить самого себя. Прямо в солнечное сплетение. — Мудак, — выдыхает он, — ты хоть знаешь, что это такое, когда за тебя?.. Когда из-за тебя… Дерек крепче стискивает пальцами эмалированный край. — Знаю. Снова тихо, почти шепотом, но веса в этом шепоте столько, что будто кувалдой по голове. — Тогда, — голос Стайлза дрожит от сдерживаемой ярости, — выбери себе другой объект поклонения. С ним рядом и сдохни. Но не заставляй меня, блядь, смотреть. И тебя, долбоеба, шить. Стайлз не думает о том, чем все могло кончиться, если бы Дерек его не прикрыл. Он откладывает эту мысль, пинком запихивает в «чертоги разума» и оставляет пылиться до второго пришествия. У него и без того хватает причин сжигать нервные клетки. Одна из них стоит прямо перед ним. Наверное, он просто устал. Устал постоянно двигаться вперед, устал от запаха пороха, от запаха крови и уже не проходящего тремора верхних конечностей. Все, что ему сейчас нужно, — просто вернуться домой и выкинуть это дерьмо из головы. — Мы вернемся домой, — зачем-то повторяет он вслух, — и очень тщательно рассмотрим твой синдром Адели. Потому что это меня вкрай заебало. — Как скажешь, Стайлз. — А затем сходим к семейному психологу. И там разберем твое навязчивое желание играть в супермена. «Посмотрите на меня, я большой и страшный волк, хэй, можете стрелять в меня аконитом и резать отравленными ножами, но не смейте трогать моего детку». У тебя комплексы, Дерек. — Ты прав. — С этим надо работать. — Хорошо. Стайлз прищуривается. — Когда мы вернемся, ты купишь мне Брауни с маскарпоне… — Ладно. — …а затем я тебя брошу. — Договорились. Дерек резко вздрагивает под его ладонью и оборачивается. Стайлз со злорадством замечает его растерянность, но лишь приказывает отвернуться. На оставшихся стежках руки почти не дрожат. Даже когда из резко стянутых нитью краев тонкой струйкой брызгает кровь. Наверное, администратор этого захудалого мотельчика решил, что перед ним парочка обдолбанных в ноль наркоманов. Стайлз то и дело беспокойно прислушивается, опасаясь услышать вой сирен. Хотя он уверен, что район, да и место — не те, где станут беспокоиться о твоем физическом или психическом благополучии без дополнительной платы. Стайлз аккуратно затягивает узел на здоровом участке кожи и думает, что будь Дерек простым человеком — уже бы окочурился. Потому что Стайлз ни хрена не врач и шьет он Дерека как кусок ткани. А что, если бы все сложилось иначе и у оборотней не было бы их пиздатого исцеляющего фактора? Он бы сдох у Стайлза на руках, как верный пес? И пускай это пустые размышления, Стайлз не может не думать. Не может не бояться. Как каждый раз боится за своего туговатого на ум, но такого верного друга. Если бы яд был сильнее? Если бы понадобилось нечто большее? Где не помогли бы прочитанные наискось статьи и ролики на тему «Как зашить большую рану собаке». Он столько раз видел Дерека бледным, разбитым, в состоянии я-на-волоске-от-смерти. И это не то, к чему можно привыкнуть. Стайлз аккуратно перерезает нить, бросает пинцет и иглу в грязный таз, смачивает губку в теплой воде и стирает кровавые, местами уже засохшие подтеки со спины Дерека. Затем осторожно, стараясь не тревожить лишний раз, чисто для собственного спокойствия обрабатывает края раны антисептиком. Если им повезет, то к утру все затянется. А если не повезет, то что ж, это будет означать лишь одно: госпожа Фортуна повернулась к ним жопой. Стайлз легонько хлопает Дерека по плечу и добавляет: — Я все. А теперь, будь добр, подвинься. Мне надо отмыть руки от… этого. Дерек послушно отодвигается, поворачивается и пытается заглянуть себе за спину, пока Стайлз смывает кровь в ржавой воде. От нее несет хлоркой и еще чем-то крайне неприятным, едким, но ему наплевать. Испачканы только руки, а кажется, что весь он заляпан, залит чужой кровью, от макушки до пят. Его вновь начинает тошнить, и желудок делает одно сальто за другим. Он тихо стонет и прикрывает глаза, считает волков, прыгающих через овец, и просто дышит. Ждет, что Дерек уйдет, но тот остается. Даже когда Стайлз открывает глаза. Он всегда остается. Даже когда остальные уходят. То, что между ними, думает Стайлз, похоже на какую-то болезненную зависимость. И это ни хрена не мило. Стайлз не верит, что Дерек действительно может этого хотеть. Что Дерек может хотеть его. Слишком простого, слишком обычного, слишком беспомощного по волчьим меркам. Того, кого нужно вечно прикрывать, кого нужно прятать за спиной или под животом. — Ты это всерьез? — Дерек спрашивает ровно, но Стайлз видит, как трепещут крылья его носа, как нервно сужаются зрачки и слегка подрагивают ресницы. — Абсолютно, — спокойно отвечает Стайлз, — ты же не хочешь, чтобы я все заляпал твоей кровью. — Я не о том. Стайлз это прекрасно понимает, но прежде, чем он успевает снова открыть рот, в кармане вибрирует мобильник. Он выразительно приподнимает брови, быстро вытирает руки и принимает вызов. Скотт, кто же еще? — Как вы? — Порядок, — отвечает Стайлз, откидывая полотенце и наблюдая, как Дерек натягивает на себя футболку, — Дерека слегка потрепали, но жить будет. Надеюсь. — Слава богу, — в голосе Скотта чувствуется неподдельное облегчение, и сердце Стайлза невольно наполняется ответным теплом. Губы сами собой растягиваются в улыбке. Как бы там ни было, они все-таки BFF*. Лучшие друзья навсегда и навеки. — Вы нашли его? — Агась. — Стайлз прижимает телефон к уху и, развернувшись, выходит из ванной. — Гримуар у нас. Теперь дело за Дитоном. Если Дерек будет хорошим мальчиком, завтра-послезавтра вернемся в город. — Спасибо, Стайлз. Правда, спасибо, — голос Скотта слегка дрожит, и Стайлз жалеет о невозможности крепко его обнять. — Эй, не переживай так. С Элл все будет в порядке. Она сильная. Выдержит. — Спасибо, — вновь повторяет Скотт. — Ты знаешь, я бы не смог ее оставить. Если она… без меня, я… — Я все понимаю, бро. Не оправдывайся, для этого и нужны друзья, верно? А ты должен быть с ней. — Не знаю, что бы я без тебя делал. Стайлз пожимает плечами. — «Ты бы умер, и все»*. Скотт хмыкает и тихо смеется в ответ. Стайлз знает, что ему сейчас чуточку легче. — Мне тебя не хватает, — искренне отвечает Скотт. — Мне тебя тоже. — Я позвоню завтра. Договорились? — Договорились. Стайлз завершает вызов и думает, что золотое время их совместных приключений давно подошло к концу. От этого немного тоскливо, но они все еще есть друг у друга. Как бы там ни было. Он включает ночник возле единственной кровати, но, чуть подумав, садится на подоконник, открывает окно, впуская слегка морозный ночной воздух, и выглядывает на улицу. Он слышит, как Дерек подходит к нему, но ничего не говорит, просто вздыхает. — Если хочешь извиниться, то сейчас самое время. — Я не стану извиняться за то, что спасал тебя. — Окей, как насчет извиниться за свои методы? Или ты латентный мазохист и по-настоящему любишь боль? — Стайлз подмигивает ему. — Я немного знаю о Теме, и… Дерек касается его щеки, и Стайлз замолкает, глядя на него снизу вверх. — Ты правда хочешь уйти? — А ты правда хочешь, чтобы я остался? — вопросом на вопрос отвечает Стайлз. Дерек отстраняет ладонь и опускается на колени, обнимая его за талию. — Это не ответ, — замечает Стайлз. — Ты часть моей стаи. Ты — семья. И да, я хочу, чтобы ты остался. Такого ответа тебе достаточно? — Осторожнее, Дерек. Это похоже на признание в любви. — Почему ты так удивляешься тому, что я люблю тебя? — Дерек непонимающе хмурится, вглядываясь в его глаза. — Почему вам, людям, нужно повторять это из раза в раз, чтобы вы наконец поняли? Почему вы уходите, когда хотите остаться? — Я не… — Тебе стыдно? — прямо спрашивает Дерек. — Стыдно за то, что я защищаю тебя? — Это не так. — Стайлз тоже хмурится. — Мне не нравится, когда ты рискуешь, когда бросаешься в дерьмо очертя голову, потому что считаешь, что я слишком слаб, чтобы постоять за себя. — Господи, Стайлз… Я никогда не считал тебя слабым. Если твоему отцу угрожает опасность, а ты можешь помочь, спасти его, будешь думать и беспокоиться о себе? — Это разные вещи, — протестует Стайлз, но Дерек непреклонен. — Одинаковые. — Ты и сам знаешь, что это неправда. И однажды свалишь в какую-нибудь сраную Мексику, найдешь себе сраную девушку и забудешь о том, что здесь было. — Я не сбегу от тебя, Стайлз. Почему для тебя настолько сложно поверить мне? Поверить, что я хочу быть с тобой? — Даже не знаю. Может быть, потому, что твоя жизненная потребность — подставляться? Делать все в одиночку? Становиться мучеником? Я без понятия, Дерек. Может быть, потому, что я не хочу провести всю жизнь боясь, что однажды ты просто не вернешься домой? Умрешь у меня на руках? Что однажды того, что я могу дать тебе, станет недостаточно? Что волки не такие уж однолюбы, как утверждает National Geographic? Может быть, потому, что мне надоело видеть свои руки в твоей крови? Выбери себе любой ответ. Ты меня без ножа режешь, волче. И чертовски глубоко. — Мне жаль. — Дерек вновь хмурится, и что-то в его взгляде меняется. Но прежде, чем Стайлз успевает это распознать, Дерек закрывается. Стайлз это чувствует. Стайлз это уже видел. И до того, как успевает понять, что делает, Стайлз наклоняется к Дереку и целует. Отчаянно, жадно. Дерек откликается немедля, тянется к нему, отвечает жгуче, обдавая ароматом крови и леса. Стайлз захлебывается в ощущениях, когда Дерек легонько прикусывает его губы, а затем скользит по ним и меж ними языком. Этого кажется так мало и так много, что слегка, совсем немного кружится голова. Пальцы вцепляются в ткань футболки, и Стайлз отчаянно пытается притянуть Дерека к себе еще ближе, чувствуя, как надрывно колотится в груди сердце. Стайлз впускает Дерека в себя, пропускает через себя и слегка дрожит, когда тот отстраняется, тут же по-волчьи целуя уголки его губ, покрывая поцелуями щеки, лоб, касаясь скул и снова возвращаясь к губам. Все, чего Стайлз хочет, — быть рядом с ним. Единственное, чего на самом деле боится, — потерять его. И это кажется одновременно таким простым и таким ужасно сложным. Внутри все тянет возбуждением, когда Дерек переключается на его шею, почти бережно прикусывая кожу и передавая привет рубашкам с высоким воротником. Лишь тогда Стайлз отстраняется. Заставляет себя отстраниться. — Ты ранен, — сдавленно говорит он, удерживая Дерека за плечи. Немного теряется в потемневшем от желания взгляде и добавляет: — Я не стану заниматься с тобой сексом, когда ты ранен. — Он машинально облизывает чуть щиплющие губы и, взглянув на подвисшего Дерека, решает, что это было не лучшим решением. — Я могу… — Знаю, что можешь. Но нет значит нет.  Стайлз быстро отворачивается и захлопывает форточку. Стоило бы и занавески задернуть, но он не уверен, что хочет и может сейчас подняться с насиженного подоконника. — Тебе нужно отдохнуть, так что кровать в твоем полном распоряжении. Я все равно не хочу спать. Ему еще нужно прибраться в ванной. Хотя бы более-менее. — Я посторожу, — зачем-то добавляет он, но Дерек продолжает быть там, где он есть. — Волки сторожат сон тех, кто им дорог, — тихо произносит он, опуская голову на колени Стайлза. В такой близости от его живота — определенно нехорошо. — Я знаю. National Geographic, волче. И кровать… — Мне и здесь хорошо. — Но… — Рядом с тобой заживет быстрее, — безапелляционно добавляет Дерек, обнимая его, и Стайлз невольно сглатывает и неловко елозит, старательно напоминая себе, что Дерек ранен. И это действительно может подождать. Он упирается лопатками в холодное оконное стекло и вздыхает, опуская ладони на волчью макушку. Снаружи лебединым пухом падает снег и царит удивительная тишина. Впервые за долгое время она не кажется пустой или тяжелой. Наверное, отпустить Дерека — неважно в каком смысле — означает немного умереть. Это как небольшое кровоизлияние в мозг. Отмирание правого предсердия. Слишком сильно. Слишком глубоко. Как порез, который шей — не шей, все равно расползется. Стайлз надеется, что Дерек не соврал, что он может помочь, хотя бы так. И, слушая медленно выравнивающееся тихое дыхание, решает, что убраться сможет и утром. А пока… пусть все будет так, как есть. И пусть «как есть» будет «хорошо».