кто-то же должен поливать твой кактус

      С тех пор, как болезнь забрала тебя, не прошло и сорока дней.       Твой образ всплывает у меня перед глазами, как я не пытаюсь выкинуть его из головы. Правда сейчас, когда я всеми силами стараюсь совладать с бешеным биением сердца и внезапно навалившейся слабостью, я ни за что себе в этом не признаюсь. Мертвенно-холодными дрожащими пальцами я унимаю прожигающие глаза слезы, проклиная себя за свою слабость. За то, что я все же разочаровываю тебя.       Нервы накалены до предела, когда я сжимаю в ладони тонкий кусочек металла, так, что костяшки пальцев белеют. Руки дрожат, из-за чего движения получаются скованными и ломкими, а лезвие под мои опасения прогинается.       Пара робких движений, с каждым порезом становящихся все жестче, и вот, горячие алые дорожки рассекают пространство моих искромсанных рук, сливаясь в одну, неуверенно соскальзывая и разбиваясь о кафельную плитку.       Я судорожно выдыхаю и откидываю голову назад, смиренно прикрывая глаза, словно в томящем ожидании. Стараюсь оставаться спокойным, хотя внутри меня с каждым мгновением, все больше и больше разрастается черная пропасть, разъедающая изнутри. Пытаюсь быть сильным. Не показывать этого. Потому что ты хотел, чтобы я оставался сильным.       Я все еще думаю о тебе. Дыхание опять становится неровным из-за переполняющих душу эмоций, а я судорожно глотаю воздух, как-будто он может закончиться. Я подвел тебя, и осознание этого пугает, заставляя еще больше ненавидеть себя. Слезы опять заволакивают глаза, и я беспомощно тру их в надежде, что это поможет унять душевную боль. Я думаю о тебе, и кажется, это то особенное, что греет мою чертовски опустошенную душу.       Ты небрежно заправлял свою поношенную клетчатую рубашку в штаны с подтяжками. Я находил твой стиль сумасшедшим и совершенно неактуальным, но, кажется, это делало его еще более любимым.       Ты любил размышлять о вселенных ночами, норовя доказать всем вокруг, что у марсиан непременно должна быть красная кожа. И ты каждый раз расстраивался, когда по старому радио твоего дедушки говорили, что инопланетян не существует.       Грустил, когда кого-то называли обидным прозвищем. Ты вызывал у меня скептические взгляды, рассказывая о результатах глупых тестов в Интернете. Ты мечтал быть рок-музыкантом, но тогда бы пришлось бросить твою любимую работу в волонтерском клубе, чего ты бы не сделал ни под каким предлогом в жизни. И я уважал тебя за это.       Ты всегда открывал рот очень широко, когда зевал, и лишь спустя несколько секунд, напугано озираясь по сторонам, прикрывал рот ладонью, в надежде, что никто не подумает, что тебя не заботят хорошие манеры.       Ты постоянно терял сережку, которую носил в правом ухе. Тогда я подарил тебе целый набор, но ты так и не надел ни одну из них, переживая, что можешь лишиться и этих.       Ты любил шутить, и всегда спрашивал у меня, не звучало ли это слишком грубо. Неизменно изо дня в день, ты поливал свой кактус, стоящий на краю рабочего стола в твоем кабинете. Корчил нелепую рассерженную рожицу каждый раз, когда я закуривал сигарету, а порой даже был настолько озадачен моим здоровьем, что забирал пачку с сигаретами, чем вызывал мое негодование. Ты никогда не боялся больших компаний, и был всеобщим любимчиком, чему я был несказанно рад.       Я поражался твоей способности выигрывать маленькие плюшевые игрушки. Ты любил каждую, но всегда с чистым сердцем дарил их маленьким детям. Ты никогда не боялся пауков, запросто держа их голыми руками, отчего мне становилось не по себе. Правда, ты всегда переживал, что кто-то из твоих близких может заболеть, и я всеми силами пытался отвлечь тебя от грустных мыслей.       Ты очень любил комочки в манной каше, но терпеть не мог молочную пенку. Тебе казалось, что вышивать — наискучнейшее в мире занятие, но бережно хранил каждую из работ своей мамы.       Часто расспрашивал меня о том, какой суперспособностью я хотел бы обладать, и всегда перебивал, чтобы сказать, что было бы круто уметь управлять вероятностью. — Только представь, — говорил ты. — Как здорово, наверное, изменять вероятность. Какой шанс, что ты изобретешь машину времени или научишься летать? — Ноль процентов, пожалуй. — Ага, а я бы сделал так, чтобы были все сто процентов. Или даже сто один. И я не говорю уже о том, что ходить в казино было бы сплошным удовольствием! Ты яро жестикулировал, будто бы сделал какое-то великое открытие, ожидая моей ответной реакции. — Думаю, тогда бы тебя занесли в черный список всех казино мира, — скептически провозгласил я.       Ты лишь недовольно хмыкнул и посмотрел обиженным взглядом, словно я сделал что-то ужасное.       Тебе нравилось играть на кавакиньо, и один раз ты даже выступал в клубе на благотворительном вечере. Я был жутко горд, когда тебе аплодировали.       Родинки на твоей руке складывались в созвездие Большой Медведицы, и я был твердо уверен, что это знак избранного.       Ты любил заприметить фразу, а потом использовать ее везде, где придется, чем знатно доставал меня. Тебе всегда нравились татуировки, и ты хотел бы иметь их и на себе, но до жути боялся иголок.       Ты обожал музыку Элвиса, так, что наш дом был сродни музыкальному магазину — весь заставлен винилом.       Тебе нравились мистические заговоры и голубое небо.       Ты грустил, когда кто-то был нетолерантен, и я не знал, как тебя успокоить.       За вереницей счастливых воспоминаний, я, кажется, начинаю терять сознание. Тело с каждым вздохом бледнеет, а руки безжизненно немеют, только изредка подрагивая, будто показывая, что здесь еще теплится жизнь. Я больше не утираю слезы, потому что мое тело умирает. Я пытаюсь подняться, но, шатаясь, падаю обратно.       Нет, ты хотел, чтобы я оставался сильным!       Кажется, мое тело больше не подчиняется мне, но я все же нахожу в себе силы, чтобы ползком добраться до гостиной. Теряя сознание, я лишь тихо сжимаю в руке сотовый телефон, не решаясь набрать номер. Тот, что должен решить мою судьбу. — Кто-то же должен поливать твой кактус, — с непонятной досадой напоминаю я неизвестному.       Безразлично набираю службу спасения, будто бы от этого зависит и не моя жизнь вовсе. Тяжело ворочая языком, я называю милой девушке с нежным голосом по ту сторону трубки свои координаты. Открываю входную дверь, и за неимением сил и желания жить, плашмя падаю прямо возле порога.