Исповедь лиса

Мой маленький Лисёнок, Ты — единственное, что держит меня на свету. Я никогда не был образчиком добродетели, это правда. Пока остальные жили многие тысячи жизней, я жил свою собственную. Она сделала меня циником, таким, какого ещё не видел этот мир. Я совершал плохие вещи, безнравственные, ужасные вещи, которые мне казались забавными — и только. Не приблизься я к людям, до сих пор творить мне подобную ерунду, заботясь лишь о собственном досуге. Именно поэтому моё сближение с людьми было болезненным. Это, если ты хочешь знать, было пыткой. Весь мой мир перевернулся, а я перевернулся вместе с ним. Подобно псу, однажды вкусившему людской ласки, их тёплых ладоней, их искр в глазах — так и я раз за разом возвращался к ним. Три раза я заключал контракт, и это были три самых прекрасных жизни и три самых ужасных смерти. Тысячи лет саморазрушения не прошли бесследно. Каждый раз я наслаждался жизнью, а затем многие годы после их смерти корил себя, сходя с ума по людям, которых я не мог вернуть. Наконец, я решил оставить это дело. Жизнь с людьми, пусть и с хорошими людьми, по-прежнему манила меня, но я ни на секунду не забывал о той высокой плате, которую обязательно придется принести. Счастье давалось мне взаймы, а час расплаты был долог, безумно долог. Прежняя жизнь более не прельщала меня. Созерцание чужих судеб более не вызывало у меня интерес. Я смотрел на то, как люди растут, смеются, умирают, — и мне казалось, что моя собственная жизнь проходит мимо, утекает, подобно воде с шерсти. Именно поэтому я отошёл в тень. Скрыться от людей — так далеко, как только можно себе представить. Забраться в такие дебри, в которых никогда не слышали о человеке. Впервые за долгое время я вернулся к своей Госпоже. Луна приняла меня обратно, обласкала, как блудного сына. Но даже её благостный свет более не вызывал во мне того затаённого трепета, который я чувствовал каждый раз при прикосновении тёплой человеческой ладони. Я танцевал с тенями и вместе мы пели гимны той, что нас породила. Зыбкие тени Луны, вытянутые тени Заката, густые, слепящие тени Зенита. Но с каждым годом, проведенным с ними, я всё больше и больше тосковал по той жизни, от которой после страдал долгие десятилетия. И тогда я стал выбираться к людям. Робко, как лис в курятник, я наведывался к младенцам. Я смотрел на их маленькие личики и каждый раз сердце моё замирало, когда они открывали глазки и… Каждый раз, из года в год, независимо от пола, цвета кожи и здоровья — все взгляды проходили сквозь меня. Я не хочу, чтобы ты думала, будто я стал твоим спутником лишь оттого, что не нашлось варианта получше. Нет, вовсе нет. Несколько раз они видели меня. Шестеро. Их было шестеро. Каждый из них не был похож на остальных, каждый подходил для того, чтобы однажды заключить контракт, но каждый, — я видел это так же ясно, как вижу тебя каждый божий день, — не был рождён для меня. Ты знаешь, что я никакой не провидец, но в их глазах читались другие судьбы. Те, в которых не было места для меня. И если в первый раз я сомневался, а верно ли я поступил, то в последующие разы я был абсолютно уверен — этим людям я не нужен. А страдать долгие годы за бесполезную жизнь — увольте. Именно тогда в моей душе зародились сомнения. Что если это — месть Луны? Долгие тысячи лет я бесстыдно рушил чужие судьбы, а теперь, испытав эту самую жизнь на своей шкуре, теперь, когда я так жаждал её, — так жестоко меня наказать? Словно высшая сила понимала, что одного физического существования мне уже будет недостаточно, что я, как наркоман, жажду большего, а потому — пляши, Миналуш, пляши с мёртвыми тенями, ведь сам ты мёртвый, мёртвый лисий дух. Но что я мог поделать? Я привык подчиняться моей Госпоже, даже если она была жестока ко мне. Поэтому я отступился. Смирился, вернулся к теням и вновь вступил в бесконечную пляску теней. И так было многие годы. Я плясал с тенями, плясал, не жалея сил, пока не падал в изнеможении, но немилосердные тени тут же поднимали меня и вновь втягивали в свой безудержный пляс. Он продолжится даже тогда, когда всё живое умрёт, а солнце перестанет светить. Тени канут во Тьму, безжизненную и первозданную, и с умершей Луной я тоже отойду во Тьму, из которой на сей раз мне не будет возврата. Но я ошибался в своей Госпоже. Луна безразлична к нам. Ей безразличны чужие жизни, чужие поступки, чужие чувства. Её ничуть не трогали и мои деяния. Подозреваю, что тогда она была так благосклонна ко мне лишь потому, что находила наши мотивы схожими, — всё, что мы делали, мы делали от скуки. И, кажется, точно так же, от скуки, она указала мне путь. Сквозь наш сумасшедший танец, сквозь тысячи смеющихся голосов, моё ухо разобрало один звук, который заставил меня вновь почувствовать себя живым. Один единственный звук — и больше я не слышал ничего. Он был тихим, очень тихим, таким, что даже в абсолютной тишине не разберёшь такой звук с расстояния в пару метров. Но я слышал его, слышал ясно, и он звучал в моей голове громче, чем хохот и крик. Это был слабый плач новорождённого младенца. И он притягивал меня к себе, как чёрная дыра притягивает к себе всё сущее. «Если это шутка», — подумал тогда я, остановив свой взгляд на Луне, — «То это жестоко даже для Тебя». Но Луна всё так же хранила молчание, а слабый плач младенца по-прежнему звучал в ушах. Я понятия не имел, как мне искать тебя. Прежде мне приходилось искать их самому. Ошибаться, оступаться, отступаться… Но теперь всё было иначе. Я был за тысячи тысяч шагов от тебя и не имел представления, как мне найти тебя. И тогда я решился. Я нырнул во Тьму, надеясь, что твой плач не исчезнет, как только я окажусь в её владениях. Прежде лишь лунный свет показывал мне выход в живой мир, но сейчас мне было всё равно, куда я хотел попасть, — лишь бы увидеть того, кому принадлежит этот голос. И он вёл меня за собой, сквозь древние давно забытые души, сквозь коварные бездны и высокие горы. И когда я увидел свет, я понял, что это не очередная уловка от Луны. На этот раз Госпожа была милостива ко мне. Робко я приблизился к колыбели. Вокруг меня хлопотали женщины, но их лиц я не видел — не за ним я мчался тысячи тысяч лет Тьмы, промелькнувших в одно мгновение Света. Ты не плакала. Возможно, это был плач твоего духа, но здесь я не могу говорить наверняка. Ты была слишком слабой, чтобы плакать. Возможно, потому и суетились эти добрые женщины, что ты вот-вот собиралась отойти во Тьму, из которой я только что вышел. Я ждал, когда ты откроешь глаза. Благостная Луна, как же я ждал этого момента! Вот наконец твои веки дрогнули, приоткрылись и сквозь дрожащие ресницы я увидел маленькие тёмные глазки. Я не мог понять — видишь ли ты меня, слышишь ли ты меня? Мне оставалось только сунуть нос прямо к твоему лицу. Кажется, тогда я напугал тебя. Ты вздрогнула и вдруг захныкала, переполошив снующих мимо женщин. Не буду лгать — в первую секунду я подумал, что ты будешь седьмой. Седьмой ребёнок, которому сама судьба велит прожить жизнь без спутника. Вернее, ту её долю, которая отводится такому слабому младенцу, какой родилась ты. Никто не надеялся на чудо, кроме, разве что, твоих родителей. Не знаю, что тогда остановило меня. Что не дало провалиться обратно во Тьму, что не позволило вернуться к вечной пляске теней. Что-то, что выше моего понимания, что-то, что куда могущественнее, чем все духи. Тогда я решил остаться. Тогда я решил стать твоим Чудом. Я поклялся, что уйду сразу, как только ты перестанешь во мне нуждаться. Сразу же, не мешкая ни секунды, не давая себе и шанса привязаться к человеку, которому я никогда не буду нужен. В конце концов, у Луны явно были свои планы на твой счёт, раз уж она послала меня сюда сохранить тебе жизнь, не обещая мне никакого вознаграждения. Поэтому я довольствовался тем, что стал для кого-то Чудом. Маленькой шестерёнкой в огромном механизме жизни и смерти, которая не давала твоему духу скользнуть во Тьму каждый раз, как ему того хотелось. Его как магнитом тянуло туда, откуда нет возврата. Маленький глупый дух маленького глупого человека. Шёл день за днём, месяц за месяцем. Ты окрепла, твой дух стал твёрже и уже не норовил провалится во Тьму сквозь каждую тень. Я видел, как ты растешь, и каждый раз замирал в сладостном, но болезненном исступлении, когда ты улыбалась мне. Мне! Только мне! Как трепетал я только от одной этой мысли! Ты ползала вокруг меня, немного заваливаясь набок, теряя равновесие, плюхаясь на живот и заливаясь смехом, когда я вдруг явственно осознал, что пришла пора уходить. Ещё одна твоя улыбка, ещё один смех — и я просто не смогу оставить тебя. Я не удержался и ткнулся носом в твой лоб. Лисье благословение — это всё, что я смог тебе дать. Но когда я повернулся, чтобы уйти… Я до сих пор не знаю, что это было. То ли шутка Луны, то ли это всё твоя заслуга, но произошедшему я до сих пор не могу найти ответа. Вряд ли когда-нибудь я смогу его найти. Но когда ты, заплакав в три ручья, протянула маленькую ручку и схватила мою собственную тень, я понял, что не смогу уйти. Каким же болваном я был, полагая, будто я и вправду способен определить судьбу человека! Я не выбрал тебя тогда, когда пытался мыслить здраво, но остался, чтобы сохранить тебе жизнь. Ты же выбрала меня тогда, когда не позволила мне уйти. В этом случае мы достались друг другу не просто так, моя дорогая. Я доказал, что достоин тебя, а ты на весь мир заявила, что чихать ты хотела на весь мир — достойна ты или нет, но мне ты не дашь уйти просто так. Очень высокопарно рассуждать об этом таким образом, поэтому второе свое предположение я нахожу гораздо более забавным. Видишь ли, согласно ему мы тоже друг друга стоим и идеально друг другу подходим, однако ещё по одной причине, которая не вписывалась в первую теорию. Просто ты так же любишь шутки, и решила поиграть со мной в прятки, скрыв свою судьбу в тенях, моя маленькая Тень. Ты любила играть в прятки. Когда доводилось ловить мне, я тщательно делал вид, что не вижу тебя за облезшим полулысым кустом, а потом эффектно находил тебя, выпрыгивая из твоей же тени. А когда доводилось искать тебе, то ты частенько жульничала, спрашивая, где я спрятался у моей же собственной тени. Она отвечала тебе на твоём же языке, которого я не понимал, и ты радостно мчалась ко мне в лапы. Никогда прежде я не видел людей, чьи способности проявлялись бы без метки. Не берусь говорить за тех, чья стихия — повелевать тенями. Слишком мало я встречал таких в своей жизни и слишком мало общался с теми, с кем всё же довелось встретиться. Дети теней умирают часто — их дух непременно потянется во Тьму, и только будущий спутник может уберечь его этого. А уж выудить дух из самой Тьмы, когда он уже упал в её царство, — такое подвластно только повелителям теней вроде меня. Тогда я подумал, что ты никогда меня не забудешь. Известно, что дети перестают видеть нас, когда начинают осознавать себя. Втайне я надеялся, что это не про нас. Что раз уж мы с тобой одной стихии, раз ты выжила, вопреки всем законам природы, раз уж сама судьба привела меня к тебе, — мы всегда будем вместе. И чем старше ты становилась, тем больше крепла во мне эта мысль. На исходе третьего года я был убеждён, что ты запомнишь каждое мгновение, проведенное вместе со мной. Как же горько было моё разочарование. Когда ты лезла туда, куда не следует, я аккуратно приподнимал тебя за шкирку, как маленького лисёнка. Я не боялся, что моё вмешательство в материальный мир однажды развеет меня поветру. Слишком много я прожил зим, слишком много я знал и умел, чтобы этого не случилось. Но иногда, когда я катал тебя на спине, я явственно слышал дыхание моей собственной души на своём затылке. Дай ей повод — и она развеет меня по ветру, утащит во Тьму, где место всем мёртвым душам, которые смогли побороть собственный дух. Но глядя на тебя я не мог — ты слышишь? — просто не мог позволить себе развоплотиться, когда ты засыпала у меня под боком. Я был твоими первыми ходунками. Мама наверняка рассказывала тебе, как ты сделала первый шаг — в детском манежике, цепляясь руками за сетку. Но правда в том, что первый свой шаг ты сделала, опираясь на моё плечо, а поднялась на ноги — цепляясь за мою шерсть. Ты очень любила сказки. Я же их терпеть не мог. Всё в них совсем не так, как обстоит на самом деле. Однако я уважал твои увлечения и никогда не позволял себе ни словом, ни делом оскорбить твои пристрастия. Однажды зимним вечером, когда в очередной раз мать читала тебе сказку на ночь, я решил послушать эти бредни. Сказка была о зайце и зайчонке, которые сильно любили друг друга и спорили, кто больше друг друга любит. Как все маленькие дети, склонные к неожиданным сравнениям, зайчонок сказал, что он любит зайца до Луны. А тот ответил зайчонку, что любит его до Луны и обратно. И тогда я заметил, что ты смотришь на меня. А потом я услышал, клянусь, я услышал, что ты сказала: — До Луны. А мне оставалось только прошептать: — И обратно. Мой маленький, трогательный Лисёнок. Ах, если бы ты знала, как лжива эта сказка! Кто придумал этих бесполезных зайцев, если эта сказка про лиса и его маленького Лисёнка? Откуда людям знать, что старый лис любит своего Лисёнка всего лишь до Луны и обратно? Старый лис любит своего Лисёнка гораздо, гораздо больше. А на следующий день случилось то, чего я так боялся. Мы играли в саду — ты ловила меня, а я убегал. — Ну же, поймай меня, человеческий детёныш! Миналуш не попадется такой хилой маленькой девчонке! — притворно рычал я, а ты весело хохотала. Ты раскидывала свои ручонки и силилась меня поймать, и это удавалось тебе ценой невероятных усилий. Ты присела отдохнуть и перевести дух, когда раздался скрип калитки и появилась твоя мама. Она только что приехала из двухнедельной командировки и возвращалась к тебе не с пустыми руками — она держала корзинку, а в ней сидел маленький взъерошенный чёрный котёнок. — Мама! — ты тут же позабыла обо мне и бросилась ей навстречу, раскинув руки в всеобнимающем жесте. И тогда же произошло то, чего ты никогда не делала. Никогда, даже когда ещё не очень хорошо стояла на ногах. Ты просто прошла сквозь меня, словно меня не существовало. Меня словно трижды окунули во Тьму. Клянусь, в те ужасные минуты, когда я прыгал вокруг тебя, пытаясь привлечь твоё внимание, я готов был умереть. А ты даже не взглянула на меня, принимая из рук матери маленького напуганного котенка. Я ненавидел его. Я чувствовал себя ненужной выброшенной игрушкой, которую заменили более милой, более юной версией. Словно я и вправду был старым домашним любимцем, а не могущественным духом с десятью тысячами лет существования за плечами. Ты крепко-крепко прижала котенка к груди, так крепко, что он даже пискнул, а мать спросила тебя: — Как ты хочешь его назвать? В тот момент, когда ты прижала его к щеке, а он вдруг заурчал, мне хотелось порвать его на тысячу кусочков. Но тогда ты ответила ни секунды ни раздумывая: — Миналуш. И тогда мне стало всё равно на этого мелкого котёнка, которого, кажется, пугал мой вид. Ты меня помнишь. Не так, как мне бы того хотелось, но — помнишь. Я видел это. Я видел выставку рисунков твоей группы. «Мой лучший друг» — гордо повествовали буквы сверху, а под ними были развешаны корявые портреты людей с зелёными волосами, людей с инопланетными глазами, людей, не похожих на людей… А в левом углу — остроносую морду лиса с острыми треугольниками ушей. Корявая надпись гласила «М-р. Лис», но меня не расстраивал тот факт, что память о лисе и его имени никак не связаны в твоей голове. В конце концов, это не твоя вина. Миналуш-младший скрашивал моё существование все эти годы и я по-настоящему расстроился из-за его кончины. На редкость толковый собеседник, особенно для кота. Остальные твои коты были слишком уж противными, поэтому я старался держать их подальше от твоей спальни, особенно по утрам, когда они собирались будить тебя в пять утра из-за своих ненасытных брюх. Я заботился о тебе всегда, мой маленький Лисёнок, но я не жду от тебя взаимности. Моя любовь к тебе — это не одолжение тебе, это — мой лисий эгоизм, потому что не любить тебя я попросту не могу. Потому что я очень жду того дня, когда смогу лично сказать тебе, что я люблю тебя до Луны, и я не боюсь не услышать твоего «и обратно» в ответ — его ты мне сказала уже очень давно. Потому что однажды, когда ты наконец прозреешь и спросишь меня, кто я, я смогу сладко улыбнуться и ответить: — Ты знаешь моё имя. Потому что однажды, когда придет время, моя маленькая Тень, мой маленький Лисёнок выйдет на свет. А я наконец-то дам себя поймать. Твой до Луны, Миналуш-старший