Свадьба? Какая нахер свадьба?!

Metric – Help I'm Alive Итак, что я имею? До течки два дня. У меня нет работы, что приведёт к тому, что мои деньги закончатся, и я умру с голоду. Чтобы устроиться на новую работу, мне нужны документы. Документы у Тома. Том чёрт знает где: у меня нет ни его номера, ни адреса. Плюс еще это дерьмо со свадьбой. И еще я даже не знаю, к кому обратиться за помощью, поскольку Митчу я даже не хочу больше доверять. Я один. И только сейчас, лишившись всего за пару дней, я понял это. Я понял, что в этом чёртовом мире нет ни единого родного человека. Странно, но до сегодняшнего дня я даже не думал об этом. Сегодня жарко - солнце беспощадно атакует своими стрелами, пронзающими мою кожу, ветра почти нет, облаков тоже. Кажется, как будто плотная масса горячего воздуха накрыла Землю своим одеялом и душит её, пытаясь уничтожить. Я сижу парке на скамейке и думаю о своей бабушке. Она умерла через месяц после того, как меня отшил Том Каулитц. После моего побега я так и не смог вернуться в школу, предпочитая сидеть в одиночестве дома, забившись в дальний угол квартиры. Меня накрыла апатия и безразличие ко всему. Я думал лишь о своём жалком ненужном существовании. Бабушку не выписывали из больницы довольно долго. Пару раз в неделю ко мне приходил Густав и приносил еду, потому что я категорически отказывался выходить на улицу. Я пил таблетки. Я не мог остановиться, потому что вместо подавления моей сущности, она теперь действовали на меня, как наркотик. Я просто не мог забыть тот взгляд, которым меня одарил Том. Я не мог его простить. И, наверное, никогда не смогу. Я узнал о смерти бабушки не сразу, потому что Шеффер сдал меня врачам, когда не мог больше видеть то, во что я превратился. Это было ещё хуже, чем сидеть дома в одиночестве. Меня закрыли в лечебнице, где я провел почти два года, думая лишь о том, что больше не смогу нормально существовать за пределами этих белоснежных холодных стен. Я думал о самоубийстве. За всё то время, которое я провёл в клетке, у меня был лишь один посетитель. Густав. Он пришел, чтобы сказать, что бабушки больше нет. И больше я его никогда не видел. Хотя иногда мне казалось, что я все еще чую запах Тома. Наверное, это были последствия таблеток или я сходил с ума, потому что этот придурок никогда бы не пришел ко мне. Он просто жалок. И я. Я тоже жалок. 22 ноября меня выпустили. Я больше не пил таблетки, но всегда держал их под рукой. Это скорее привычка, от которой я никак не мог избавиться. Мера предосторожности. Я всегда боялся своей сущности. Я боялся того, к чему она меня может привести. *** - Слушай, Билл, - Роберт, альфа Митча, ставит передо мной чашку с кофе. - Митч рассказал мне всё, и он очень переживает из-за случившегося. Не вини его. Будь я рядом, я бы набил этому придурку морду, ишь что удумал, манипулировать моей омегой... Я беру кружку и бросаю взгляд за парнем. Не знаю, почему я сюда пришёл, но мне хотелось просто поверить, что ничего не изменилось. Я ходил сюда только с Хьюером, а сейчас один. Я тогда был моделью, а сейчас нет. Я был доволен жизнью, а теперь эта сволочь все испортила! Я смотрю в окно на то место, где совсем недавно я встретился с Томом и узнал о своей свадьбе, якобы свадьбе. Бесит. Он мне даже предложение как нормальные люди не делал. Кольцо даже не подарил! А тут заява... Это не справедливо. И вообще, может быть, мне его друг нравится. Тот, как его, Николас вроде. Может, я за него хочу... Боже, о чем я думаю? Я вздохнул и запустил руки в волосы - голова раскалывалась, вид у меня был, наверное, просто ужасный. Мне хотелось бы вернуться на несколько дней назад и отказать от посещения той злосчастной вечеринки. Если бы меня там не было, я бы не встретил Тома и сейчас отрабатывал бы свой заслуженный гонорар на фото-сессии. А теперь мне приходится сидеть тут и думать о том, насколько же я жалок. Признаться, я не ощущал себя настолько беспомощным со времен лечебницы. Я не думал, что, встретив своё прошлое, начну ломаться - это оказалось гораздо сложнее, чем я ожидал. И теперь я не знал, что делать. Я ничего уже не знал. *** - Послушай, Билл, когда ты вырастешь, тебя найдет твой альфа и сделает тебя счастливым. Бабушка была доброй. Очень доброй. Она постоянно рассказывала мне о том, что в этом мире есть моя половинка. Живёт, дышит, ест, смеется, говорит. И не подозревает обо мне. Она рассказывала мне о том, как нашла дедушку, как сразу узнала его по запаху. Она читала мне сказки на ночь и готовила вкусные блины по утрам. Она покупала мне пирожные со вкусом капучино, она готовила чудесные вафли. Она любила сидеть на балконе в свободное от работы время и перечитывать любимые книги, которые дарил ей дедушка. Она любила его. Бабушка уверяла, что я никогда не ошибусь, если буду доверять своему сердцу. Но я даже не думал о том, что это принесет мне боль, смерть, разочарование, больницу. Я не знал, что бабушку убьёт рак. Я не знал, что моё сердце умеет ошибаться. Я не знал, не знал, не знал. Знал бы, ничего бы не сделал. Знал бы, успел бы с ней попрощаться. *** Домой я вернулся сразу после кафе, поскольку было глупо гулять вечером по городу перед течкой. Да и опасно. Не хотелось, чтобы ко мне прицепился какой-нибудь альфа и начал домогаться. Тем более последние таблетки забрал у меня Каулитц. Нужно будет после течки сходить в аптеку и купить ещё. Ничего не хотелось. Хотелось лишь вернуться в ванную, которая меня уже заждалась, и провести там оставшийся вечер. В пене и горячей воде, в своих мыслях и проблемах. Может быть, я придумаю, что мне делать дальше. Два дня до течки. Всего каких-то два дня... Я поднялся на нужный этаж - лифт не работал, и я изрядно вспотел - и замер у двери. На полу стояла корзина с букетом красных роз, между которых была небольшая записка. Я поджал губы и прошел мимо и сделал вид, что это не моё, понимая, что они от Тома. Хотя, может быть, от какого-нибудь моего поклонника. Но я не хочу проверять. Я открываю дверь и вхожу в квартиру, бросая ключи на тумбочку. Стаскиваю ботинки, думая о цветах. Ставлю сумку на пол, подхожу к зеркалу, морщась от своего подавленного вида. Думаю о цветах. Блин... Немного медлю, а потом быстро выхожу и забираю корзинку, возвращаясь, будто меня могли увидеть соседи и подумать о чём-нибудь развратном. Переборов себя, я ставлю корзинку на тумбочку и беру записку, нерешительно открывая её. Брови взлетают вверх, а я удивлённо замираю на месте. Цветы не от Тома. Они от Джека О’Коннелла.