Первый дым

      Когда он стоял вот так, откинув голову и глядя вверх, его шея выглядела странно изогнутой. Он и весь был немного погнутый — руки с острыми локтями, подбородок выпирающий, колкий нос и взгляд такой же. И имя у него было острое, белое и обглоданное — Костя.       — Хули он стоит там, — спрашивал Еврей без тени вопроса или агрессии, выглядывая из-за занавески и тяжко размышляя, смолить тайком или нет.       Мы оба смотрели на Костика из окна, а он вертел башкой и лишь иногда поглядывал вверх, наискосок. И словно промахивался по моим окнам.       — Не знаю.       Я и правда не знал, почему он там стоит. Мы с младших классов вместе ходили из школы, обменивались фишками и обсуждали наклейки из пачек с чипсами. Я всегда шёл чуть впереди, громко кричал и смеялся, запрокидывая голову, а Костя спокойно вышагивал следом, перебирая между пальцами трофеи. Доходили до моего подъезда, прощались, и я забегал наверх, к маме и блинам. Он стоял ещё минут пятнадцать, а потом брёл дальше. Хотел он со мной или просто забывал что-то рассказать? Я не спрашивал.       В школе мы не общались — у меня была своя компания из пацанов, с малых ногтей готовящихся ко вступлению в соблазнительное время «старших классов». Всё мечтали, как будем прогуливать уроки на крыльце, прыгать из окон и чмырить недостойных. Хотя Костика поддевали ещё с младшей; он был тих и даже местами равнодушен, хлопал веками и едва улыбался. Мне не хотелось бить Костю, он ведь друг. Я и выгораживал, хотя в душе всё равно стеснялся иметь такого приятеля, скудного на отдачу. Словно мы не подходили друг к другу по углам — один острый молчаливый, другой туповатый и шумный.       Потом параллельные классы скрестили, соединив со спортивным — агрессивной кодлой пацанов с только-только начавшими кипеть гормонами. Девки там тоже были боевые, крепкие и матёрые, гимнастки уже с разрядами. Оттуда и Еврей пришёл — грузный, с крючковатым носом, вечно теребящий на шее деревянный крестик, якобы подаренный дедом-иудеем-бандитом. А так его Павлик звали, но какой из него Павлик, если он прям еврей без шляпы? Мы быстро слиплись, нашли темы по интересам, и вскоре я перестал пересекаться с Костей; он вообще начал казаться мне душным и кислым, как шипучая таблетка на языке. Он нашёл себе какую-то девочку, ходили за ручку до столовой и медленно о чём-то разговаривали. От нас же девчонки шугались, махали ладошками и говорили, что мы воняем; а это был отцовский одеколон одного из наших, удушливый и ядерно-голубой, в прозрачном флаконе. Нам нравилось.

***

      Однажды Костю избили. Я снимал сменку, сидя на облупленном подоконнике, и краем глаза заметил, как что-то слетело со ступенек крыльца. Синий спортивный рюкзак кувыркнулся в лужу и тут же мерзко вымок в осенней каше. За стеклом Дылда из параллельного бычил и что-то кричал Косте, который в своей обычной манере безразлично оглядывал всё вокруг, и даже свой вымазанный рюкзачок — просто рассматривал. Не опускаясь за ним. Дылда краснел, открывал рот, как в немом кино, и хлёстко пихал его в плечо. Потом и вовсе повалил на землю некрасивым ударом в челюсть.       Меня по какой-то инерции вынесло на крыльцо в одной кроссовке и в посеревшем от грязи носке.       — Эй! А ну, отвали от него, слышь!       — А то что? — с деланной хрипотцой спросил Дылда и подпихнул кроссом сидящего на земле Костю.       — От меня получишь, — прыснул я злобой, за ребрами чувствуя знакомое стеснение.       Но я был крепче, пусть и ниже. Я должен был.       — Вы гляньте, — Дылда зло сощурился, озираясь на своих. — Принц-пидорас нашёлся.       Мы действительно подрались. Шпала был прыткий и целился в лицо, а я хоть и был кабаном для своих лет, но опыта имел не много. В итоге просто повезло — я отбил ему яйца до скулежа.       Костик невозмутимо сидел поодаль на поребрике, возя ладонью по грязным карманам. Его тень тихо скользнула ко мне:       — На, — протянул носовой платок, весь в цветочках и каких-то листиках.       — И ты иди на хуй! — отругнулся я и даже не взял платок, продолжая утираться рукавом.       Дома мать закатила очередной скандал и порку по спине с пристрастием. А Костик и дальше фантомом стоял у подъезда и таращился в небо. Захотелось сплюнуть ему на темечко.

***

      Потом нитка между нами оборвалась окончательно. С моей стороны сгорела в первых сигаретах, с его — в равнодушии. Лавируя от года к году, я вообще стал забывать, что Костик сидит впереди меня — мы гурьбой всегда занимали галёрку — и маячит правильными ответами. Словно прозрачной калькой стал.       Я даже бил его. Сам. Несильно, за компанию, просто потому, что не смог бы иначе. Его и ещё Туську — щуплого и картавого. Пацаны отрывались, а я иногда только подпинывал, для виду. И прятал глаза. Но они не отвечали и даже не огрызались, поэтому всем это быстро наскучило.       Костик больше не ходил под моими окнами.       Всё завертелось в школьных спортивных соревнованиях, списанных контрольных и первых знаках внимания от девчонок. Таскали их по подъездам, мяли ляжки, пили спёртое у отцов и отчимов пиво и дружно мечтали о будущих свершениях.       В одиннадцатом классе мы точно решили, уже только втроём, что вместе пойдём в армию. Еврей вытянулся и стал походить на сержанта, Фрол (с которым мы когда-то дрались, Дылда, тот самый) хоть и остался штырём, но был настолько наглый на рожу, что тянул в офицеры. А я мысленно занял почётное место в качестве капитана чего-нибудь. Какая разница? Мы пыхтели яростью, силой и желанием что-нибудь разорвать. Вломить и сломать, скрутить и сжать до брызг. Ломавшиеся голоса мешались в вопли повзрослевшей крови.       И даже, сговорившись, тайком забрали документы из шараг, куда хотели нас пристроить родители.       С начала осени мы уже сидели на чемоданах. Нацеловывались со своими девушками, обещали им, а сами смотрели в блядоватые глаза и знали, что в последний раз.       Я курил в окно, пялился на окружающий пейзаж старостроек и думал о том, что не увижу этого целых два года. Всего два года. Покачал головой, взвесил, что ощутимее.       «Всего».       Ожидал увидеть что угодно, хоть свою Ирку, а в итоге увидел Костю. В пальтишке, в шарфике. Бродил возле моего подъезда и будто ждал чего. Я встрял в тапки и пошёл разведать.       — Ты чего? Тут, — выбросил бычок и вложил руки в карманы.       — Саша, не ходи в армию, — он свёл брови, глядя мне в живот. — Там звери же.       — Ты-то почём знаешь, Косой? — схаркнул я кличку и тут же понял, как гадко звучит.       Он лишь поморщился слегка на такую фамильярность спустя пять лет.       — Просто знаю, — стих и добавил очень скупо: — Семья. Отец.       Молча постояли, утаптывая опадающую листву. Костик присел на край скамьи и внезапно для меня закурил. Что-то дорогое, с мятной отдушкой. Мажор.       — И ты решил за меня попереживать? Мы ведь не друзья и даже не приятели-кореша, Кость.       — Не имеет значения. Мы дружили в детстве ведь. Не ходи никуда, Саш.       — Угу, — промычал я в чистый, ещё не пожелтевший фильтр.       Странный он был. Мы сидели бок о бок на влажной скамейке, курили и разговаривали о тех самых фишках, которые собирали в детстве. Всё, что нас связывало, — фишки. Глупо, плохо и фальшиво. Костя изогнул ко мне свою тонкую шею и благодарно улыбнулся:       — Ты мне друг. И всегда им был. Только не подпускал.       Поднялся тёмной полосой, отряхнулся и пошёл прочь.       — Пока, Саша.       А я сидел, расставив ноги шире плеч, и сминал кулаки. Кровь, вскипев, начала испаряться.       До встречи никогда.       Вернувшись через два года, заматеревшим, потерявшим радужные фантазии об армии, растеряв обоих друзей, но обретя новых, Костю я так и не увидел. Ни его, ни его семью.       Только расспрашивая мать, понял, что про семью его даже не знал ничего. И не видел никогда.       — Ты бы хоть разок пригласил его, а то стоял там вечно, ждал тебя. Вроде и учились вместе… — вздохнула она быстро и резко.       Я ковырял вилкой рагу и смотрел в окно, там никого не было. И что-то скулило в душе.       Стыд.