Вызов

      Бакуго не помнил, когда это началось, и это выводило его из себя. Он смотрел на грёбаного Деку, на его щенячьи глаза, обретающие уверенность, на его улыбки, выглядящие иначе, даже на проклятую походку, и всё внутри скручивалось жгутом необъяснимого раздражения. Тот менялся на глазах, становился раскрепощённее и наглее, а порывы врезать ему и размазать по стенке постепенно превратились в маниакальное желание содрать с него эту самоуверенность. И не словами, а кулаками. Вытрясти из него эту дрянь, сводящую с ума.              И Бакуго всё-таки попробовал это сделать — не вышло. В голове мысли совершили такой кульбит после их маленького рандеву, что впору было начать их бояться, но Бакуго не был бы Бакуго, поддайся он им. Поэтому он продолжал наблюдать, давя в себе идиотское зудящее чувство, даже попробовал пойти на контакт, лишь бы понять причину, уничтожить её на корню. И от первого контакта образовался второй, затем третий… Не успел Кацуки одуматься, как начал ловить себя на том, что отрывисто отвечает на бодрое приветствие. Деку, чёртов задрот, постоянно крутился где-то поблизости и бросал непонятного рода взгляды исподтишка — как неразрывающиеся снаряды. Бакуго чувствовал, что он прощупывает почву, и это бесило, злило, выводило. из. себя. Но хуже всего было то, что он понимал: если этот придурок решит сблизиться, он не сможет ему отказать. А значит — он ему проиграет.              Кацуки Бакуго не проигрывал. Никогда.              Поэтому он пошёл ва-банк. Было ясно, что ни кулаки, ни слова уже не поставят Деку на место. Но Кацуки так и не понял, как его методы воспитания стали тем, чем стали. И как они вообще к этому пришли.              Да, чёрт возьми, он не помнил, когда это началось! И когда он стал обнаруживать Деку зажатым между собой и стеной, тихо постанывающего, неуклюжего и такого раздражающего.              Но того, кажется, всё это действительно устраивало. Настолько, что с каждым разом он набирался уверенности — снова, чёрт возьми! — и Бакуго был так близок к тому, чтобы признать поражение, что не сдержал шипящего выдоха сквозь зубы и перехватил запястье чужой руки.              — Какого хера ты творишь?!              — Каччан… ох, прости, я…              А краснел-то он как мастерски! Отводил глаза от пристального взгляда, и от этого маленького отступления внутри всё жгло и тянуло, руки потели, а дыхание перехватывало. Бакуго был уверен почти на все сто процентов, что убил бы его — прямо сейчас, не будь это таким захватывающим, дьявол, зрелищем. Возможно, его методы были не так уж и плохи…              — Не трогай меня своими культяпками, — он поморщился, выпуская руку, и тут же отшатнулся, будто и не сам несколько минут назад вжал Деку в стену. Тот метнул странно нечитаемый взгляд и как-то необычно вытянулся, встрепенулся и ощетинился.              — Я думал, ты не против.              — Да кто вообще захочет этого с тобой, — Бакуго ухмыльнулся, опасаясь разрывать зрительный контакт, и нарочито медленно сунул руки в карманы домашних штанов. Был довольно ранний вечер, но остальные ребята явно делили общую комнату, наперебой обсуждая стажировку и прочее дерьмо, о котором они отказывались говорить этим двоим. В какой-то мере, Кацуки даже считал это их общим горем, но виноватым всё равно видел Деку — если б не он и не его поведение, всего этого не произошло.              Деку молчал, задумчиво разглядывая Бакуго в ответ, и чем дольше тянулись секунды, тем сильнее чесались кулаки, однако ни один из них упорно не отводил взгляд. Это было чем-то новым, до одури непривычным — обычно первым отступал задрот.              — Почему, Каччан? — наконец, спросил он, и в этом почему было столько смысла, что Бакуго чуть не лопнул — то ли от распирающего его смеха, то ли от раздражения, то ли от ещё одного странного чувства. И будь он проклят, если бы назвал это смущением.              — Ты такой неуклюжий и никчёмный, что на тебя без слёз не посмотришь, — выплюнул он. — Ходячее бревно, тебя даже трогать не хочется, чёртов задрот!              И только после этих слов он понял, что лукавит. А ещё — что ладони жжёт, да так нестерпимо, что он едва держится, чтобы не отереть их о штаны. Казалось, ещё немного, и он сорвётся.              Но Деку первый разорвал их зрительный контакт — молча оправил чуть задранную футболку, развернулся и ушёл. И было что-то такое в его походке, что смутно настораживало, но Кацуки отмёл эти мысли в сторону, а затем позволил себе ликующую ухмылку вслед удаляющейся спине.              Что ж, Кацуки Бакуго победил. Как всегда.              

***

      

      Когда он понял, что это начало войны, было уже слишком поздно. Потому что тут же он начал понимать, что безбожно проигрывает.              Деку был везде, и Деку его избегал. Хотя Бакуго не был уверен, что это можно было так назвать. Он всё ещё крутился рядом, но стоило Кацуки попытаться к нему приблизиться, как он снисходительно улыбался и говорил: «Извини, Каччан, мне надо идти», — а потом снова крутился где-то неподалёку, чертовски, чертовски раздражая.              И всё б ничего, если бы не его поведение. Кацуки бесконечно недоумевал: неужели он один это всё видит? А видел он много, так, что впору было самому заводить эти грёбаные задротские тетрадки и выписывать туда каждую новую черту незнакомого до этого Мидории Изуку. Этот Мидория Изуку лениво потягивался, оголяя полосочку кожи внизу живота. Этот Мидория Изуку будто нарочно не замечал приспущенных штанов, когда присаживался на подлокотник дивана, смотрел в глаза и странно улыбался. Этот Мидория Изуку медленно ерошил свои волосы пятернёй, снисходительно — снисходительно! — улыбался на смущение круглолицей, а ещё каждое утро пил чай, откинувшись на спинку дивана, и садился всегда к кому-нибудь чуть ли не под руку, так или иначе создавая случайный физический контакт.              Бакуго всё это замечал и бесился так, что не знал, кого убивать первым: его или себя?              А ещё этот Мидория Изуку, сошедший с ума никчёмный Деку, больше не смотрел исподтишка — он смотрел прямо и не стеснялся этого. А когда их взгляды пересекались, приподнимал уголки губ и через пару-тройку секунд, будто бы невзначай, «отвлекался» на разговор с одним из однокашников.              Однажды Бакуго просто не выдержал, принимая правила его игры. Вставал так же рано, неизменно раздражённый и дёрганый. Пугал других своим ещё больше опаршивевшим характером. Скрипел зубами в ответ на улыбки Деку. Пил ненавистный чай. Попросту — притирался.              Но чёртов Деку никогда не подходил к нему ближе, чем на три хорошечных шага, и Кацуки взорвался — аккурат во время обеда. Да, чёрт возьми, он даже обедать начал вместе с ними!              — Кончай так себя вести, Дерьмодеку! — разозлился ещё больше, когда увидел вопросительно изогнутую бровь, но почувствовал, как ладони вспотели сильнее от одного только направленного на него внимания задрота. Заметил, как у того буквально на губах застыло пресловутое как, но услышал совсем другое:              — Иначе что?              Всё внутри кипело, бурлило, мысли отказывались складываться в полноценный пазл. Бакуго Кацуки всегда был спокоен и рассудителен, а ещё он умел держать себя в руках и здраво мыслить — да, верно, он умел…              Если это не касалось этого чёртового Деку!              — Иначе выебу, — рыкнул он и шумно отставил кружку, краем глаз ухватив скрытую, но бурную реакцию класса. Один Деку остался нейтрально-безучастным и лениво пожал плечом, как бы невзначай бросив:              — Выеби.              А затем перевёл взгляд, продолжая какой-то бессмысленный разговор с прикусившим язык Иидой.              Он бросил ему вызов. Бросил чёртов вызов!              И Бакуго не был бы Бакуго, не прими он его.              

***

      

      То, что происходило между ними, нельзя было не заметить. Точнее — то, что происходило вокруг Бакуго. Казалось, воздух искрил уже так, что даже Каминари боялся приближаться больше чем на три метра, и Кацуки было бы абсолютно похуй, если бы не грёбаный Деку, радующийся жизни и улыбающийся солнышку.              Его хотелось сначала задушить, потом избить до полусмерти, а затем уже расстелить на проклятом диване и оттрахать. Может быть, у всех на виду — как дело пойдёт… Бакуго даже подумывал поменять местами звенья логической цепочки, но, по его мнению, суть бы не изменилась.              Он хотел его. Он хотел этого блядского Деку!              И что самое важное — Деку это знал.              Кацуки искренне устал беситься, но не беситься было уже нельзя. С этим нужно было что-то делать. Просто потому, что затворнически дрочить на задрота было против его гордости, поэтому он, как минимум, дал себе слово дрочить так, чтобы тот точно это знал.              А может быть, и присутствовал.              Но это были не требующие внимания детали. Бакуго мыслил шире.              

***

      

      Несмотря на то, что жили они в общежитии, общего у них было мало. Этажи, душевые… Разве что гостиная — и та постоянно была забита лишними мордами, а идти на порог его комнаты, как побитый пёс, было явно слишком для Бакуго. Ей-богу, он ещё не настолько отчаялся!              И он знал, что план требует срочной доработки, но импровизировать всегда было веселее. Поэтому он, засунув здравый смысл куда подальше, начал действовать.              Единственным шансом зажать задрота была общая раздевалка. Ещё лучше — если это произойдёт после изнурительной тренировки, когда сбегать у него будет куда меньше желания, чем прирасти к полу. Оставалось обставить всё так, чтобы и он, и Бакуго подольше задержались на площадке и уходили последними. А там — дело было за малым.              Деку был хорош, и Бакуго укорил себя за эту малодушную мысль. Ещё не хватало стоять и восхищаться наращенной мускулатурой… Но почему-то, понял Бакуго, это не единственное, что заставило его снова испытывать то едва позабытое жгучее чувство. Деку явно устал, и с него спала напускная самоуверенность. Он остался абсолютно беззащитен и уже не мог отвечать на всё своей снисходительной улыбочкой.              Бакуго скинул с себя взмокшую форму и застыл, хмуро разглядывая чуть ссутулившегося, повернувшегося к нему спиной Деку. Тот не торопился, но не потому, что дразнил, а потому что действительно был измотан. И он даже ни разу не посмотрел на него, когда отправился в душевую, устало разминая плечи.              Бакуго помедлил, в последний раз прокручивая всё в голове, прежде чем отправиться следом.              Деку упёрто делал вид, что не замечает его. Даже тогда, когда Бакуго занял соседнюю кабинку. И тогда, когда Кацуки выключил воду, но не ушёл, находясь где-то за спиной. Он попросту вспенивал на себе мыло, иногда чуть морщась, и Бакуго умудрялся подмечать даже это, наблюдая за кончиками едва-едва пылающих ушей.              — Эй, задрот.              Но он знал, что Деку не сможет игнорировать его вечно.              Тот, словно соглашаясь с этим, тяжело перевёл дыхание и дотянулся до крана, перекрывая его и в последний раз ероша мокрые волосы. Они забавно вились, складываясь в ненавязчивые кудри, и Кацуки обводил их взглядом, позволяя себе расслабленную позу, пока его не видят.              Чёртов Деку не спешил оборачиваться.              — Каччан, давай не сейчас, — подал голос тот. — Я жутко устал, и мне нужно учить английский.              «Учить английский», по мнению Бакуго, звучало слишком жалко даже для Деку, но он только хмыкнул, взяв его за плечо и рывком развернув к себе. Тот от неожиданности поскользнулся на мокром кафеле, поэтому не смог вывернуться, снова оказываясь прижатым к стене. Едва поморщился от холода и поднял взгляд слишком поздно, зацепляясь им за неприкрытое намерение Бакуго.              — Кач… чан…              И залился таким блядским румянцем, что Бакуго не выдержал — выдохнул сквозь зубы резко и почти агрессивно, тут же придавливая его своим телом и совсем разбивая вдребезги последние сомнения с обеих сторон.              Деку был напряжён и явно ничего не мог с этим поделать, всячески пытаясь вернуть себе самообладание. Это выглядело забавно, Бакуго с усмешкой наблюдал за этим, но тишину не разрывал, чуть ли не собственной грудью ощущая, как поверхностными рывками начал дышать этот придурок, как будто боясь удариться о него рёбрами.              — Расслабься, Де-еку, — протянул Бакуго почти на ухо, ликуя — впервые за долгое время — и тут же застыл, чувствуя, как его руки жёстко перехватывают за запястья. Отстранился, слишком очевидно недоумевая, и звучно клацнул зубами, наткнувшись на острый взгляд Деку. Тот ещё не до конца поборол собственное смущение, но растерянным не выглядел. Однако губы прикусывал. Чертовски притягательно, как понял Кацуки. — Что за…              — «Кто вообще захочет этого с тобой» — а, Каччан? — он явно волновался, и его голос похрипывал. Бакуго едва не взвыл, чувствуя запах гари, и плотнее толкнул его к стене, сощурив взгляд. Он понял, что удерживает остатки самообладания на чистом энтузиазме — от одного только зрелища раскрасневшегося задрота, вглядывающегося в глаза так откровенно, хотелось послать это самообладание к чёрту. Грёбаный, грёбаный Деку!              — Не беси меня, — процедил он сквозь зубы, дёрнув руками, но Деку снова перехватил правую, и что-то в его взгляде поменялось, а губы сложились в нечто невразумительно незаконное — тогда-то Бакуго и понял, что «бесить» — абсолютно не то слово. Деку выворачивал его наизнанку, а ещё напрашивался. С завидным знанием своего дела.              Он его… соблазнял?              — Ар-ргх!              План трещал по швам.              Бакуго даже поверить не мог, что маленькая битва за «первенство» у стены вызовет в нём такой ажиотаж. Деку не изворачивался, не отнекивался и не отворачивался. Но он делал всё, чтобы у Бакуго не получалось его сжать, придавить или подхватить и усадить на бёдра. Даже если у Кацуки это получалось, тот умело отбрыкивался и снова съезжал на пол, словно бы случайно охая, и от трения влажных тел Бакуго был в итоге готов не только охать, ахать и вздыхать, но и, кажется, действительно вернуться к первоначальному плану — задушить и оттрахать.              Деку, как оказалось, против не был. По крайней мере той части, которая касалась «оттрахать», потому что реагировал он остро. Даже острее, чем Бакуго. И это…              Сводило с ума.              В чём Кацуки не преминул признаться:              — Как же ты меня бесишь, ублюдок чёртов, хватит елозить!              — Каччан боится кончить? — спросил тот, и если бы не сорвавшийся голос, Бакуго бы точно его придушил. Но он только слабо мазнул соскользнувшим кулаком по скуле и заставил его заткнуться. Так, как хотел давно. Подмял губы настолько агрессивно и яростно, что, кажется, ненароком содрал сухую корочку, и наконец-то освободил руки, пересчитывая пальцами рёбра под напрягшимися мышцами.              Деку застонал, наконец сдаваясь.              Бакуго остатками разума решил, что обязательно отпразднует это позже. Закрепит, так сказать, результат. Возможно, там, где будет не так скользко и не так много возможностей к отступлению.              А сейчас, в конце концов, позволил себе не думать и наметил цель сделать всё, чтобы и этому задроту не дать ни единого шанса на раздумья.              Он водил руками по напряжённому телу, почти не давая им обоим дышать, и разминал мышцы нагревшимися ладонями, краем сознания вспоминая глупые инструкции, найденные на просторах всезнающего интернета. Времени на раздражение и смущение не оставалось, он слышал и чувствовал, как Деку, кажется, было уже плевать на то, что он там делает, поэтому он коленом чуть развёл его ноги и спустил руки ниже, подхватывая под ягодицы. Где-то под затылком приятно защипало от предвкушения.              Деку, на удивление, гладил его в ответ, но почти неконтролируемо. Давил на чувствительное место между лопатками, скрёб стёсанными ногтями и постоянно порывался разорвать поцелуй. И стоило ему это сделать, прикусывал скулу или сползал на шею, тяжело переводя дыхание. А ещё беззастенчиво притирался всеми частями тела, знатно мешая сохранять последние капельки контроля.              И звал. Звал, звал, звал.              — Каччан… боже, Каччан! Каччан, ты…              Бормотал какую-то ересь, нервно смеялся, чтобы скрыть смущение и возбуждение, а сам всё равно не переставая льнул, и Бакуго отдал ему должное за то, что тот вначале так долго сопротивлялся. Да что уж там, и себе должное отдал, раз уж всё ещё был в себе.              — Каччан, не так… — застонал Деку, оказавшись на его бёдрах и вновь заёрзав, когда ощутил приятный, но пугающий холодок, а затем давление пальца на напряжённое колечко мышц. Бакуго несдержанно на него посмотрел, ожидая, когда тот воспламенится от одного только взгляда, и заметил, как тот краснеет ещё больше. Куда, блять, больше! — Я ч-читал, — запнулся он.              И Бакуго очень грязно и очень выразительно выругался вслух, выдавая самое длинное предложение, состоящее из одних только матов. А потом понял, что грёбаный Деку не только читал, но и, кажется, пробовал.              Теперь он сам покраснел, да так, что ладони опасливо нагрелись, и пришлось вжать Деку лопатками в кафель, чтобы он перестал ворочаться.              Бакуго шумно сопел, мстительно прикусывая кожу на плечах и шее, и не мог не подаваться бёдрами навстречу собственным движениям пальцев. Деку едва извивался, как мог, всхлипывая, но крепко перехватывая и сминая волосы Бакуго. Кажется, даже прикусил кончик его уха, и это прошило удивительно яркой волной удовольствия. Кацуки вернул ему её, почти зарычав и наконец найдя нужный угол проникновения.              Деку вздрогнул и застонал, да ещё так блядски несдержанно, что Бакуго почти застонал в ответ, кажется, чуть ли не до крови прикусывая кожу у ключиц.              Было непонятно, как долго это всё продолжалось и почему их всё ещё не хватились. Воздух в душевой остывал всё больше, кончики пальцев на ногах покалывало, но Бакуго всячески это игнорировал, сосредоточенный на ощущении напряжённого, но отчаянно пытающегося расслабиться Деку. Ласки Кацуки были беспощадны — он трахал его пальцами до хрипа в голосе, яростно перехватывал, если Деку снова начинал невольно сползать, а ещё матерился, тихо и невнятно, жмурясь и жалея, что у него, по крайней мере, не три руки.              Кончить от голоса этого проклятого Деку казалось сейчас не таким уж и невозможным. Скорее даже — более вероятным.              Время от времени он выскальзывал пальцами, в спешке пару раз проводя ладонью по собственному члену, и Деку снова принимался нетерпеливо ёрзать, потираясь пахом о живот. Бакуго недовольно шипел, но оскорбления звучали в этот момент как-то по-особенному нежно, и Изуку таял от них. Пока в определённый момент Кацуки не вжал его окончательно в стену, чтобы перехватить головку ладонью и тут же подстроиться под движения собственных пальцев. Деку вскрикнул — раз, другой, пока совсем не забылся, не зная, куда себя девать.              Руки Каччана были повсюду.              И последние мгновения, когда он отчаянно пытался от них спрятаться, извивался и постанывал беспомощное «стой… погоди…», стоили того, чтобы всё это затевать.              Он кончил, и Бакуго ещё долго прижимал его к кафелю, то покусывая, то целуя и бесконечно помечая. Деку откинул затылок на стену, зажмурившись, и с силой вжал Кацуки в собственную шею, чувствуя чуть ли не победную усмешку того.              Через несколько секунд он забеспокоился, вдруг слишком сильно сжав коленями бока, и позвал:              — Каччан, а ты же ведь… не кончил, да?              — Страшно? — многообещающе переспросил тот, но руки его бродили по телу удивительно миролюбиво. Деку покусал и без того искусанные губы.       — Могу я?..              — Нет, — отрезал тот, но не удержался, чтобы не потереться ноющей головкой и бедро. Деку шумно выдохнул и снова прикрыл глаза, а Бакуго ухмыльнулся уже вслух. Чуть отстранился, обводя того взглядом. — Какая же ты сука, Де-еку.              Тот вздрогнул от довольного тона и вновь задышал чаще, но потом замер, чувствуя, как тот словно успокаивающе поглаживает его грудь. Приоткрыл глаза.              — Я же обещал тебя выебать, — добавил он почти ласково.              Деку чуть нахмурился, пытаясь поймать ускользающие мысли.              — Каччан, ты…              Кацуки окинул его взглядом снова, не скрываясь, и Изуку стало и холодно, и жарко одновременно. Да так, что пальцы на ногах поджались.              В следующую секунду он уже, недоумевая, стоял, едва-едва удерживая равновесие и цепляясь за мокрую стену. Кацуки смотрел на него сверху вниз, уже не прикасаясь и совсем не стесняясь ноющего возбуждения. А затем чуть склонился и процедил-прошептал у самого уха, как будто только что выиграл затяжную войну:              — Но ты сам меня об этом попросишь, чёртов Деку, — и хмыкнул на едва сдержанный стон того, отстраняясь и в последний раз проскальзывая по его вновь возбуждённой плоти ладонью.              — Каччан, пожалуйста, — готовый сдаться прямо сейчас, позвал Изуку, когда тот развернулся, слишком бодро для неудовлетворённого, явно взвинченного человека направившись в раздевалку.              Бакуго остановился, словно раздумывая, принять ли приглашение, а потом лениво пожал плечами, и Деку узнал этот треклятый жест. И не сдержал нервной усмешки в ответ на усмешку Кацуки.              — Ну нет, чёртов задрот. Я собираюсь отыграться на тебе сполна.              Внутри всё свело от одного только взгляда и выражения лица. Деку прикусил щеку изнутри и сощурился, а Бакуго, постояв перед ним — обнажённый, какой-то неестественно расслабленный и возбуждённый — развернулся и ушёл.              И Мидория Изуку понял, что проиграл. А ещё — что его ждут очень долгие и очень приятные мучения.              Прикрыв глаза и усмехнувшись, он откинул затылок назад, прислонившись к стене, и медленно сжал пальцами член. А затем, вспоминая Каччана — всего и со всеми интонациями его сбивчивого, напускного возмущения — двинул ладонью.              Что ж, он принимает вызов.