Клаус не умеет любить по-другому

К рассвету ночь незаметно выкипела, небо выцвело из свинцового в светлый стальной. Ягера протряхивает от кашля, сцепившего болью грудь. Солдатская жизнь коротка — он давно уже не представляет своей вне войны, а значит, всё кончится донельзя правильно. Николай перед ним. Уцелел, дышит силой и злостью. Сколько б другие его ни ломали, сам Клаус ломать не хотел: возвеличить — да, по заслугам воздать за бесстрашие — шансом выжить, достойной смертью. Николай оказался большим, чем он ожидал — ему мало было предложенного. Задымлённый воздух горчит. На свету глаза Николая цвета бирюзы — живые, полупрозрачные. Ягер почти приучился видеть их непроницаемо-матовыми — в полутьме своего кабинета, сыром неуюте камеры. Ему не хватало именно этого взгляда — того, что он помнил с первой их встречи. Клаус ожидает выстрела. Это даже немного смешно — между ними случалось нечто похожее. Им двоим ни за что не забыть: развороченная гусеницами дорога, низкое солнце, кровь на снегу. Ни души — лишь они, одержимые рвением выжить и победить. И друг другом. Николай уже дважды чуть не убил его — и не может теперь, убирает палец со спускового крючка, смотрит резче, как будто виня его за своё бессилие. Неустанный, непобедимый, неувядающий. До чего он красивый в ярости и крови, до чего идеален в единстве, сковавшем их — Ягер тоже не захотел бы его убивать, не сумел бы возненавидеть себе подобного. Боль утихла. Клаус пьян своей радостью. Он так долго был голоден до Николая — выслеживал и преследовал, будто гончая, вылавливал беглые блики его внимания: взгляды, слова на чужом языке. Он давно убеждён — они важны друг для друга какой-то фатальной значимостью, повенчаны кровью, что пролили, попытавшись друг друга убить. Николай обречённым кивком говорит — ты погибнешь, если не выберешься. Дичащимся зверем подходит ближе взять за руку, протянутую в немой просьбе. Тёплая кожа, сухая и колкая от мозолей. Чувствовать её так даже слаще, чем воображать, как она бы касалась шеи; шрамы, оставшиеся от него на память давным-давно, дороже любых поцелуев. Клаус не умеет любить по-другому. Он жаден, он выбил все шансы на то, чтоб, сражаясь с ним, доказать, что они равны. Умереть, как мечталось, в бою, подчинив саму смерть своей главной страсти. Николай сознаёт не сразу, но быстро и крепко-накрепко — Ягер жмёт его руку вместо того, чтоб позволить себя спасти. Разжимает пальцы. Это понимание, растерянное и угрюмое, греет: Клаус загодя знал, что будет им понят — уверился в том, в чём и не сомневался. Ни один из них не променял бы солдатскую смерть на бесславную жизнь. Ни один бы не сдался другому. Клауса ждёт темнота, но, сорвавшись вниз, он мутнеющим взглядом ловит жемчужный тающий свет. С этим светом сливается Николай — последний и первый, кто смог утолить его жажду.