Жёлтые розы

      Жёлтые розы — это значит френдзона       Костя это неплохо так знает, очередной раз закуривая на лестничной площадке в каком-то очередном полукультурном заведении. Выход на сцену рядом, и он слышит, как что-то переигранно кричит ведущий. Очередной. Пепел слетает на белый манжет новой рубашки (предыдущую он нахуй прожег ещё в прошлом месяце), и Костя матерится, быстро его стряхивая. Солнечные лучи лезут в глаза вместе с волосами. Это всё такмусорно м у т о р н о.       Костя выкидывает сигарету в форточку, сплёвывает туда же горькую, вязкую слюну. Нужно бы вернуться в гримёрку, чтобы получить пизды от главрука и поправить внешний вид хотя бы до рамки «и так сойдёт». На сцену, за инструмент сразу так, почти с улицы, не полезешь. На сцену надо сценический образ.       Костя вообще попал, кажется, не туда, думается ему, когда в гримёрке миловидная девочка подводит ему глаза, чтобы было видно со сцены. Ему бы скакать в каком-нибудь клубе в толпе и орать что-нибудь про тачки, бабки и чьих-то сук, а не перебирать клавиши потёртого фортепиано очередного старого концертного зала. Костюм насквозь пропах пылью и ветхостью, хотя должен бы табаком. Костя так заебался, если честно, что даже не злится, когда главрук делает ему сто и одно замечание о его сигаретах и внешнем виде. Даже не психует, когда тот в тысячный раз советует подстричься наконец. Костя не стрижётся, потому что у него есть на то причины. Потому что это неплохой повод словить пару «ноу хомо» прикосновений Потому что Костя уверен, что патлы почти до подбородка ему идут и придают академичности.       Костя натягивает максимально дежурную улыбку, стоя за кулисами. Правда, тут же её отпускает, боясь, что до сцены его просто не хватит. Ему надо сделать ещё раз очередную программу, чтобы надушённые красной Москвой бабушки в зале остались довольны. Чтобы потом говорили, что он искусство.             Что «поэта видно сразу»,             Что «ах какая неземная личность»,             Что «о боже как много души туда вложено»,             Что «надо же какая прелесть не то что эта вся современная молодёжь».       Чтобы подарили грёбанные жёлтые розы       Костя терпеть не может фортепианную музыку, слушает рок и какой-то адский андерграунд, но на сцене играет классиков, отточенных до скрежета в зубах. Костя предпочёл бы стать панком, пиздиться с кем-нибудь где-нибудь под колонками, будучи бухущим в хламину, но сейчас он стоит за кулисами очередного академического театра, и воротник рубашки упирается жёстким, неприятным куском ткани в подбородок.       Всё это — чтобы получить грёбаные жёлтые розы       Когда он выходит на сцену, софиты слепят и это, вроде как, даже вызывает всплеск адреналина. Хотя это, скорее, от выловленного взглядом жёлтого пятна в зале. Даже рассматривать человека не надо, за всех говорит это чёртов букет Вот тебе и панацея, Вот тебе и цель. Вот тебе ещё одна, сука, ночь без сна       Вообще-то так нельзя, но, садясь за инструмент, Костя вообще нихера не про музыку думает. Он думает про того дебила, который сейчас в зале обжимается с этими его глупыми жёлтыми розами. Про того дебила, который к концу концерта будет, — Костя зуб готов дать, — до невозможности восхитительно улыбаться, стоя прямо перед сценой и протягивая эти его дурацкие жёлтые розы. Про того дебила, из-за которого он разучился нормально спать этим ебучим летом. И прошлым. И позапрошлым тоже.       Всё из-за этих ебучих жёлтых роз       На самом деле, конечно, Костя прекрасно понимает, что дело нихуя не в розах, а в самом Петьке.       Потому что Петька высокий, болтливый, общительный, улыбчивый, тактильный, классный, восхитительный и ещё бесконечное количество прилагательных. Потому что Петька охренительно заботливый, до сноса крыши внимательный, не-по-зво-ли-тель-но отзывчивый и вечно всем помогающий. И проблема только в том, что он таскает Косте на концерты эти его ебучие жёлтые розы       А жёлтые розы это значит френдзона       Костя когда играет чей-то странный ноктюрн обрывками думает, что это всё так, чушь. Гораздо больше он думает про то, что ему надо начать жрать успокоительные перед сном, потому что то, что ему снится — это непозволительно. Просыпаться, остро ощущая желание прямо сейчас целовать и не только своего лучшего друга непозволительно. Засыпать, стараясь не думать про то, что забитые руки твоего лучшего друга это лучшее, что ты видел в жизни — непозволительно. Видеть под закрытыми веками во время очередного оргазма в душе вообще не то, что нужно, а ебало, блять, твоего лучшего друга — непозволительно. Хотеть получить нормальные цветы, а не эти, сука, жёлтые розы от своего лучшего друга —       н е п о з в о л и т е л ь н о.       Костя, блять, уже не может больше думать обо всём этом, но со странной мазохистичностью продолжает, пальцами перебирая клавиши в заученном порядке. Предыдущую херню он заучивал, болтая с Петькой по телефону про какую-то незначительную чушь, а самую первую — пока Петька курил на балконе. Его вообще было офигительно много в Костиной жизни — особенно летом.       Летом Петька обожает гулять, таскаться по странным местам и людям, пить на лавочках у парадных и тыкаться носом в деревья. Вообще-то он всегда такой, но летом особенно. Летом Костя думает, что сойдёт с ума, если ещё хоть раз окажется так близко; если Петьке ещё раз придёт в голову так прижаться лбом ко лбу; если это чудовище тактильное снова схватит его за руку, за ногу, за любую другую часть тела; если его гребанный лучший друг снова ляжет головой к нему на колени начнёт прибухнутым голосом рассказывать про звёзды, тыкая в ещё не стемневшее небо. Костя почти задыхается, когда однажды Пётр со смехом протягивает ему только что сломленную веточку сирени. Но тот не отдаёт её даже в шутку. Ёбаная жизненная ирония.       К концу концерта Костя чувствует себя премерзко. От переменного нажимания педали затекает нога, а от вынужденной, специально приосаненой позы – спина. Руки почти не устают, потому что фигли, тренировки что-нибудь всё-таки и значат. Вставая из-за инструмента и натягивая улыбку перед поклоном, он думает, что самой хуёвой его идеей было закончить музыкальный колледж. После, конечно, идеи втрескаться в своего друга. Подходя к краю сцены он с улыбкой принимает букет каких-то вроде ландышей в аккуратной обёрточной бумаге и длинные гвоздики. И только потом жёлтые розы от подмигивающего Петьки. Задевает его пальцы. Залипает на его улыбку, чуть подчёркнутую темнотой зала. Забывает на секунду, что       Жёлтые розы — это значит френдзона       А потом громкий ведущий, собравший цветов куда побольше, отошёл вглубь, намекая на то, что Косте следовало бы сделать то же самое. А дальше, по негласному правилу сцены, ждать, пока загорится свет, зрители уйдут и всё такое. Что говорит громкий ведущий за сценой Костя не слушает и подавно. Улыбается немного рассеянно и иногда кивает. В гримёрке запихивает свою помятую пачку сигарет в карман, быстро уточняет у худрука на сотый раз, перевёл ли тот деньги и, схватив сумку, убегает почти вприпрыжку, даже не смыв тушь. Громкий ведущий увязывается следом, хотя Косте по большому счету плевать. Тот продолжает что-то говорить, а потом, у выхода, когда Костя толкает дверь плечом и машет рукой Петьке, который шутливо салютует, ведущий что-то вроде как что-то понимает и хмыкает злой шуткой: — Что, хахаль что ли твой? — Ага, конечно, — бросает Костя. На самом деле, он забыл в гримёрке длинные гвоздики, которые ему подарила высокая девушка, но ему откровенно плевать. — Что, как я тебе сегодня? — Спрашивает он, гордо вскидывая голову и счастливо улыбаясь. Руки у него, вообще-то, пиздец как заняты, в основном этими жёлтыми розами, а так бы он Петьку уже давно обнял. — Блистал, — кажется, не менее довольно отзывается Пётр. Он сообразительный и часто встречает Костю с концертов, а потому запросто отбирает у друга сумку с нотами, закидывая её себе на плечо. Ерошит ему волосы. Костя краем сознания думает, что, наверное, громкий ведущий правда решит, что Петька его «хахаль». Громкий ведущий-то точно не читал ебучую флориографию, чтобы узнать, что эти вот жёлтые розы значат глубокое уважение и дружеские, нахуй, чувства. И просто из вредности приобнимает друга одной рукой, не уходя пока. Потому что почему бы нет. Петька хлопает его по плечу и не отталкивает.       Петька учится в медицинском на анестезиолога. При том учится хорошо, хотя и не отлично. Лучше, во всяком случае, чем Костя в своём колледже в своё время. Хотя по Петру, поди, и не скажешь. У него тёмные волосы, которые чёлкой рассыпаются по высокому лбу и ореховые глаза с желотоватой каймой у зрачка. Живёт он с родителями, но Нечайкиным-старшим не мешает, так как дома почти не бывает — особенно летом. А ещё фамилия у него смешная и ему совсем не подходит. На самом деле, как-то раз, в четыре утра Косте пришла мысль её померить, но Константин Нечайкин звучало так смешно, что ему даже почти не было после стыдно за такую глупость. Стыдно было за то, что потом он подумал, что если бы они всё-таки поженились, то были бы оба Ольховские.       Сейчас, слава богу, не раннее утро и глупые мысли лезут в голову не так сильно. Солнце всё так же отчаянно палит и Ольховский щурится, стараясь прикурить. Петька зевает. Летом он подрабатывает барменом в каком-то клубе, с вечера до трёх ночи — его смена. Поэтому не высыпается, но менее активным от этого не становится. И продолжает один-единственный из всех Костиных знакомых ходить к нему на концерты. — Петь, — для самого себя неожиданно спрашивает Костя, — ты сам-то хоть в курсе, что жёлтые розы на языке цветов значат? — А что, что-то особенно неприличное? — Улыбается в ответ друг. — Если да, то я никак ничего эдакого не имел ввиду, прошу понять, простить и отпустить. — Да нет, дружеские чувства и уважение, тут ты угадал. — Костя думает, что лучше бы имел что-то нибудь; лучше бы, блять, имел. — А то я уже начал думать, что ты дофига какой образованный. — Я скоро начну думать, что ты дофига какой образованный. — Хмыкает Пётр и отбирает у Кости из пальцев сигу, чтобы затянуться самому. — Слышь, алло, — как-то придавленно возмущается тот, завороженно провожая глазами движение чужой руки. — Как-то это по-пидорски. — Выдавливает Костя, когда сам обхватывает губами фильтр там, где только что были губы друга. — Да брось, просто дружеские чувства и уважение. — Ольховский почти вздрагивает, потому что почему это сейчас прозвучало вот так? На секунду его личная паранойя решает, что всё либо ужасно хорошо, либо ужасно плохо. Потом он вспоминает про девчонку с третьего этажа дома номер восемь, под окнами которой они недавно напивались, которой Петька кричал дурацкие стихи, которая кокетливо смеялась с балкона и кричала в ответ, что они оба придурки, которой Петька закинул с третьей попытки венок из почти завядших одуванчиков. Потом он вспоминает, как они с Петькой прошлым летом пиздились с какими-то мудаками, которым не понравилось, как они выглядят; как потом вместе, уже у Кости на квартире, заклеивались пластырем, который никак не хотел резаться нормально; как Петька клятвенно обещал, что поможет оттирать пол прихожки от крови и действительно помогал. А ещё он вспоминает про странное Петькино чувство юмора.       И решает, что всё-таки всё так, как оно есть. Они всё ещё друзья. А успокоительные правда стоит начать пить.       До Костиной квартиры они доходят болтая о каких-то мелочах и Нечайкин не выкидывает больше вещей, от которых Косте хочется спрятаться в угол. Разуваясь, Ольховский думает, что, наверное, смотрит на Петра слишком много и слишком внимательно. Но Петьке, кажется, всё равно, потому что он проходит в прихожку, бросает Костину сумку на стол и по-хозяйски ставит чайник, пока сам хозяин квартиры ищет вазы. В большую, из толстого, граненого хрусталя — жёлтые розы, и только рядом в мелкой, стеклянной — ландыши. — Ты такая баба, когда носишься с цветами. — Вскользь замечает Пётр. Костя снова вздрагивает, но отвечает почти спокойно: — Ну, а что, бросить их засыхать, что ли? — И не поспоришь. — Соглашается Петька, доставая кружки. — Но тебе в любом случае идёт. — Ты дождёшься ведь со своими комплиментами, я тебя скоро жениться на мне заставлю. — Криво шутит Костя, залезая в шкаф над столом и старается сосредоточиться на трёх чайных пакетиках и пачке сигарет, будто они имеют смысл. — Ага, а ты думаешь, я тебе цветы просто так таскаю что ли? — Поддерживает шутку Нечайкин и внезапно вырастает прямо за спиной, заглядывая в шкаф тоже. — Только что говорил, что просто так. — Выдыхает Костя. Закрывает глаза. Шагает чуть назад, чтобы коснуться спиной чужой груди. Сука, ну до чего же очевидно он это всё делает — Тьфу, даже с чаем у тебя сиги лежат. — Переводит тему Петька, но снова не отстраняется. Костю трясёт. Петька неожиданно со смехом обхватывает его поперёк груди, расшатывая чуть-чуть из стороны в сторону: — Чего вибрируешь? Телефон что ли? — Хуйня у тебя юмор, Петь. — Отвечает Костя, полуиспуганно улыбаясь. Перехватывает Петькины руки, делая вид, что хочет отстранить, но на самом деле просто боится, что тот чувствует грохочущее сердце. Петька, как в подтверждение мыслей продолжает: — Че-то ты странный, дрожишь, сердце частит. — Костя думает, что сейчас будет пиздец.— От концерта, что ли, ещё не отошёл? — Заканчивает Нечайкин и Ольховский мысленно выдыхает. — Наверно. — Соглашается он. Петька отходит, предварительно дотянувшись до чая через Костино плечо, и возвращается к чайнику, разливая кипяток. Костя достаёт из холодильника цветастую упаковку мармелада, бросает её на стол и плюхается на стул рядом. Следит за Петькой. Тот, кажется, набил на руке что-то свежее, потому что раньше цветов там не было. А сейчас на плече, вроде как, какое-то растение. — Одуванчик набил, серьёзно? — Спрашивает он, приподнимая бровь. Петька зависает, а потом хмыкает. — А, это. Ну да, недели две назад. С Танькой поспорил, а мне-то что терять? — И правда, что. — Соглашается Костя. Костя понимает, что Танькой зовут ту девчонку из дома номер восемь. И что она любит сраные одуванчики. И что теперь на Петькиной руке сраный одуванчик. Красиво, конечно, но это одуванчик. Которые любит Танька из дома номер восемь. Костя вздыхает.       Петька садится напротив, протягивает другу кружку с жасминовым чаем, который пахнет мылом, а сам начинает уминать мармелад. Он такой довольный. Костя посмеивается, ощущая какое-то идиотское счастье. А потом достаёт телефон, просто по приколу решая загуглить значение одуванчиков. Смешки становятся злее, когда он читает: «кокетство». Блять. Почему так иронично? — Чего у тебя там? — Интересуется Петька с набитым ртом. — Одуванчики значат кокетство. — Сообщает Костя. Петька хмурится и отмахивается: — Че-то ты много про это, забей. Тебе не всё равно? — В общем-то всё равно, но смешно. Нечайкин просто соглашается, кивнув головой. Костя отходит к окну и открывает форточку, закуривая. Давно, кстати, пообещал себе перестать курить в квартире, но, видимо, не судьба.       Петька одним глотком допивает остатки чая, обжигаясь, кажется, а потом встаёт рядом. У него в уголке губ — дешёвый шоколад от этих дурацких мармеладок. Костя тупит немного, а потом осторожно проводит пальцем по лицу друга, стараясь максимально не касаться губ. Думает, что это какой-то мелодрамный пиздец. Или короткометражка для ебанутых подростков. Петька немного удивляется, а потом в шутку клацает зубами, как бы собираясь укусить. — А то будешь ходить как лох. — Поясняет Ольховский. Петька улыбается красиво и Костя понимает, что сейчас кто-нибудь из них сморозит какую-нибудь адскую дичь. — Руки у тебя охуенные. — Что лыбишься так красиво? Произносят они одновременно. Звучит достаточно по-дебильному, но Косте в почему-то не хочется ржать. Это всё сейчас очень плохо кончится, потому что как это уже слишком по-пидорски, а не как обычно. Он тушит недокуренную сигу в цветочный горшок с денежным деревом. Мама будет ругаться, если приедет. Петька наблюдает, продолжая улыбаться. Ему, вроде как, не неловко. Костя смотрит на его переносицу, судорожно стараясь не перевести взгляд на губы и почти физически ощущая это ебучее напряжение и поцелуй, который мог бы быть. Но его нет. Костя фоном думает, что Петька находит его руки ахуенными?       Петька отходит, споласкивает кружку. Как ему ничего не кажется странным — Костя не понимает. Но решает, что если Петьке пофиг, то и ему самому пофиг. Немного жалеет, что не докурил. Лезет в холодильник, чтобы достать три бутылки пива, стекло жалобно звякает. Ольховскому, если честно, тоже хочется звякнуть вслух, потому что постоянно биться внутри уже заебало как-то. Петька рассказывает какую-то кулстори про каких-то своих знакомых и пододвигает Косте свой рюкзак — Костя улыбается и складывает бутылки туда. Стекло позвякивает мелодичнее, когда Нечайкин закидывает рюкзак на плечо. Ольховский лыбится, потому что бухать на улице не так уныло, как дома.       Располагаются для «культурного отдыха» они на лавочке во дворе, в котором главенствует тётя Даша, которая их, алкашей, почему-то любит и считает славными мальчиками. Петька тянет в рот что непопадя, на этот раз — лист с раскинувшейся рядом старой берёзы. Костя смеётся над ним, откупоривая первую бутылку. — Пожуй листа, как говорится, — протягивая ещё холодную выпивку другу. — Я уже, спасибо, — смеётся Петька, принимая, — а что, сам не хочешь листа? Костя думает, что Пётр в край охуел, потому что Нечайкин наклоняет к себе ветку, отрывает зубами лист и поворачивается к Косте с самым наивным видом, движением головы предлагая этот лист забрать. Потом Костя думает, что тоже охуел, потому что, блять, делает это. Максимально поджимает губы, чтобы не выйти случайно за грань ну просто дружеского дурачества, но всё равно чувствует тёплое дыхание друга и толпу мурашек по спине. Думает, что сдохнет прямо сейчас. Моргает. Отстраняется, когда Петька разжимает зубы и снова не целует. Петька ржёт, отпивая из горла. — А когда мы с тобой в сопливые парочки записались? — Спрашивает Костя. Вопрос принимается как риторический, Петька просто хмыкает, а потом переводит тему, будто ничего не случилось. Костя решает, что для этого провокатора грёбанного, походу, и правда ничего не произошло. Отбирает у него бутылку и мысленно подсчитывает, сколько ещё таких раз он переживёт, на каком свалится с инфарктом прямо к этому медику ебучему в руки, а на каком — изнасилует. Приходит к заключению, что это был последний. Перед инфарктом, конечно же.       Через полчаса подгоняют какие-то Петькины знакомые — Костя быстро ловит с ними коннект. Девочка Вероника с конской улыбкой обнимает его за шею, а Костя, вроде как, и не против совсем, осторожно лапает её за талию, пригребая поближе. Жалко, что ей сегодня ничего не обломится, думает Костя. Жалко, что Костя уебан, который в своего друга — сильно, беспомощно и теперь ещё, кажется, верно влюблён. Девочка Вероника травит какие-то матерные истории, Костя ей улыбается напряжённо и взгляд на Петьку переводит. Петька, видимо, понимает, потому что рукой резко перехватывает Костю поперёк живота, — получается за талию и у Кости перехватывает ещё дыхание, — буквально перетягивая к себе так резко, что девочка Вероника от неожиданности расцепляет руки. Нечайкин просто забирает пиво, но компания зыркает настороженными глазами мужской половины и разражается громким женским смехом, мол, вот же парочка нашлась. Костя удивляется, что не краснеет прямо весь и сразу, только скулы чуть нагреваются от резкого прилива крови.       Чуть погодя они уже у кого-то на квартире. Костя сидит на окне, — подоконник точь в точь как его, а потому он чувствует себя как дома, — и снова курит в открытое окно. Тюлевая занавеска мешает, колыхаясь на ветру. В комнате громко, душно и пьяно — компания огромная, Костя и сам обычно не отстаёт, сейчас просто вдруг захотелось пререкурить в сомнительном отстранении. Шторка, конечно, говно психологический барьер, но вроде работает. Благо, никто особо и не замечает, что Ольховский больше не подпирает стенку рядом с неожиданно развернувшейся игрой в бутылочку. Вообще, Костя обычно и сам не против, конечно, дурь токсикозная, но почему бы и нет. Он с начала игры даже сидел между Петькой и девочкой Вероникой, а потом зачем-то встал и постепенно отошёл — на него всё равно не выпадало. Костя залипает в окно настолько, что замечает подходящего Петьку только когда он совсем близко — приходится неловко отвести глаза и делать вид, что не заметил. Ощущается глупо. Петька цапает Костю за колено через штору. Костя смазано дёргается, а потом встаёт рядом. За Петькой всё ещё шумно, но он сообщает, что тут есть балкон. И они тащатся курить на этот, черт его дери, балкон. (Костя запоздало думает, что Петька сам по себе не курит).       С балкона вываливаются не разлипаясь две целующиеся девочки. У одной из них цветные волосы, а вторая крепко держится за шею первой. Костя неловко провожает их глазами. Петька рядом хмыкает. На вписках вроде этой таких девочек дохуя и больше, обычно, но почему-то именно в этот раз что-то в Косте слетает в ебеня. На балконе пыльно и к пальцу липнет облезающая сине-зелёная краска с перил. Пахнет густо цветущей внизу сиренью, а горизонт постепенно заливается ржавым от земли — край огромного красного солнца ещё торчит из-за угла дома. Петька смотрит куда-то на Костино плечо и в тёмных радужках на дне отражается свет. Он щемяще красивый, и Ольховский закрывает подрагивающие веки — чтобы нахуй никогда не видеть, потому что это вообще незаконно, быть таким. Не глядя Костя зажигает ещё одну сигарету, а в голове исключительно пусто, ничего кроме Нечайкина в его белом поло, тёмной петли так давно запомнившегося орнамента вокруг запястья, широкой улыбки. Ольховский робко приоткрывает один глаз — Петька всё ещё в закатном свете упирается взглядом ему в плечо, а руку с орнаментом засунул в карман. Нечайкин подходит ближе, продолжает улыбаться. С порывом ветра на балкон влетает тюлька из-за открытой двери, — ну кто нахуй их развесил по всему этому дому? — а Петька встаёт совсем рядом с Костей, на что Ольховский почти отшатывается назад — но зачем-то тормозит и просто глубоко затягивается. Петька неожиданно обнимает одной рукой, складывая ладонь на Костину лопатку, а голову на просверленное взглядом плечо — для этого Нечайкину приходится изогнуть шею вниз и под тканью проступают его позвонки. Костя давится дымом. Петька поднимает голову, — Костя мажет взглядом по его улыбке, — а потом касается губами губ. Свободной рукой проводит по Костиной скуле, заставляя рот приоткрыть, ответить и блять да, Костя ещё как отвечает. На пару мгновений Ольховскому крышу сносит, потому что их губы идеально соединяются, как какой-то сраный пазл. Потом Петька касается языком зубов и языка и то же самое снова, но в обратном порядке. Костя рукой судорожно хватается за затылок, удерживая. Блядство, сраное блядство, да как же охуительно. Пальцы путаются в Петькиных волосах и Костя чувствует, что сердце в груди заходится, а щёки вспыхивают сильнее с каждым движением — Петька держит под лопатку крепко, а их бёдра вдруг как-то слишком интимно близко. В голове шквал матов. Ну потому что пиздец блять ёб твою мать сука какого хуя. Буквально — Костя целуется со своим другом на балконе чьей-то хаты. Буквально — Петя не отстраняется, не снится и сам касается, настойчиво.       Очнется Ольховский только тогда, когда дотлевшая до самого фильтра сигарета обожжет сжимающие её пальцы. Отстранится и замрёт нерешительно — прохладным воздухом по влажным губам, чувственно. За дверью вдруг хлопают — обухом по голове, как вода холодная. Петька улыбается чуть-чуть шало, виновато и пьяно. — Пятьдесят секунд, есть. — Сообщает Петька, высоко поднимая руки и оборачиваясь на компашку. — Бутылочка, Кость, ничего? Ты вроде не был очень против. — Поворачивается он обратно к Ольховскому. У Кости снова ухает что-то внутри. Досадливо так, что пиздец плакать хочется — глаза поволокой, будто дыма в лицо выдохнули. — Норм, ты же знаешь. Только как-то по-пидорски. — Давит он из себя и голос его тонет в разного сорта возгласах. Ржавый закат догорает, солнце закатывается куда-то и всё тонкое рушится. Они, вроде, были хорошим шоу и Косте нужно, просто блять необходимо, себя этим порадовать. Успокоить? Утешить? Заткнуть? — Ну, приношу извинения за покушение на вашу честь и достоинство, в таком случае. Петька легко подхватывает Костину руку, — Ольховский даже не дёргается, потому что до него снова не дошло ещё, — и губами прикладывается к костяшкам указательного и среднего пальцев. Костя заебался за сегодня ловить своё истерически загоняющееся сердце. Петька смеётся глуховато, возвращаясь в комнату, только потом ловит Костин взгляд и смотрит почти понимающе — прямо и коротко. Приподнимает бровь, а потом снова погружается в толпу пьяных знакомых. Ольховскому туда почему-то не хочется.       Уходить тоже не хочется и Костя остаётся. Плетется от нечего делать в хозяйскую спальню — не напиться, так хотя бы поспать или испортить кому-нибудь перепихон. А там обнаруживается поддтусовка из каких-то улыбчивых, пьяных девочек с раскрасневшимися щеками и дешёвым вином. Они его зовут к себе, жертвуют ещё не пустую бутылку и заплетают из спутанных кудрей косички — просто потому что у Кости ни малейшего желания им противиться. Девочки тихо щебечут и их даже приятно слушать. Одна из них тыкается холодным носом Косте в ключицу, обнимает тоненькой рукой и её светлое, помазанное вечерними красками запястье ложится на его выпирающую подвздошную косточку под белой рубашкой — вроде даже красиво; Ольховский медленно-медленно и как-то обречённо думает, что может и не совсем уж он пидор. Девочка в лёгком платьице с цветами на юбке и у неё разбитые голые коленки — сплошной вызов обществу. В голову снова лезет блеск солнца в знакомых карих радужках и ощущение широкой ладони на лопатке — пидор, блять. Беспроворотно, без права реабилитации. Костя отхлёбывает из горла ещё, в догонку и чувствует себя так, как будто ему пятнадцать, у него на колготках стрелки, а дома мама, невыученная домашка и плохая косметика. Как девочка глупая он себя чувствует, желание писать всякие сопливые посты в глупые паблосы в нём растёт. Костю передёргивает. Девочка рядом слишком какая-то вся прохладная на ощупь.       Ольховский понимает, что вообще уснул только когда просыпается. В голове гудит, а за окном ещё даже не занимается рассвет, но уже снова светлеет. Часа четыре утра — 4:06 вернее, узнаёт он, добравшись до телефона. Прохладная девочка спит в другом углу кровати, свернувшись в комочек и её светлые запястья и разбитые коленки вытянуты чуть вперёд, юбка примялась. Костя накидывает на неё покрывало. В соседней комнате всё ещё шумят, но уже не так сильно. Он выбирается и мгновенно отличает длинную, шатающуюся фигуру в углу: фигура что-то весьма пьяно и уверенно вещает. А заметив Костю, тянет довольную лыбу и разрисованные руки — к нему. — Петь, ты понимаешь, что ты в мясо? — Устало спрашивает Костя. — В говно. — Послушно кивает Петя. — А ты там что, с ба-а-абами спал? — Нараспев тянет он и тыкает пальцем в скомканные со сна косички. — А ты что, ревнуешь? — Буднично уточняет Ольховский, перекидывая руку с одуванчиком через свою шею. На Петькином лице ясно отражается мыслительный процесс, но бухой мозг не осиливает и Нечайкин просто приподнимает брови и плечи. От него за километр несёт перегаром — ядреным таким, но Костя не морщится даже потому что он и сам немногим лучше. — Мы уходим. — Сообщает он больше для всех вокруг, чем для Петьки. Петька порывается было с кем-то прощаться очень долго и печально, но Костя его не пускает, потому что этот псих сам на ногах не устоит. Тащить эту тушу на улицу чуть менее приятно, чем могло бы казаться.       Зато на улице другое дело. Там по-утреннему холодно и Петька что-то бессвязно матерится себе под нос, его плечо мгновенно всё покрывается гусиной кожей и он жмётся боком ближе к Косте — горячий-горячий, во всех смыслах. А ещё бухой. По идее, в летней прохладе должен выветриться и вернуться к исходному состоянию, но нет. Нечайкин — в щи, в дрова, в стельку, в зюзю. Петя — мертвечина синяя, налакавшаяся, мать его, пьянь. Они даже начинаются с одной буквы —Петька и Пьянство. Тащить его сейчас домой значит себя и его убивать добровольно, едва ли родители такое одобрят, хотя вряд ли удивятся сильно. Поэтому Костя тащит к себе. То, что это тоже самоубийство он упускает из виду. Петьке становится плохо к тому времени, как они доползают до парадной. На фоне белой ткани воротника он принимает какой-то слишком уж зелёный оттенок. Поэтому Костя в два раза сильнее тянет его наверх, в квартиру и в горизонтальное положение, а Петька ржёт, вырывается и рвёт с газона одуванчики и дикие ромашки. Садится на поребрик так, что как будто падает. И зеленеет. Ольховского от него трясёт впервые не от бесконечной любви. — Какого хуя, Петь, — цедит он сквозь зубы, — какого хуя. Петька ржёт и что-то снова невнятно матерится. Костя резко хватает его за руку, сильно. Петька сильнее, конечно, и сейчас Костя пиздует по лезвию, с шансом получить по ебалу двадцать из десяти, но Нечайкин как-то вдруг сдаётся — бухой, видимо.       В квартире Петьку, ожидаемо, рвёт. Костя держит его за волосы на затылке и плечо, стараясь не смотреть. Раньше этот идиот так не нахуяривался. Ольховского тоже мутит как-то странно. — Пиздуй хавать уголь, потом чистить зубки и спать — как в детстве, Петенька. Петенька смотрит мутными, испуганными глазами. Маленькими капельками там проступает осмысленность. Пока Нечайкин льёт воду в ванной, Костя колотит кулаком по стене, сжимая челюсти и это самая странная хуйня, случавшаяся с ним.       А потом вылазит Петька. Всё ещё зеленоватый, чуть дрожащий, но уже менее пьяный. Ко лбу липнут намокшие волосы, а изо рта теперь пахнет адски мятной пастой. И Косте уже ничего не хочется бить. Мутное чувство отползает, оставляя за собой привычное раздолбайство, пьяная Петькина рожа вызывает только ощущение чего-то веселого и обязательно потом хорошего. Петька на нём снова повисает, только чуть более активно. — Бля, Кость, — бубнит он, — прости за всю хуйню, я не специально, ты вообще это… Этот… Лучший ты, короче, у меня, соображаешь? — Он мечтательно переводит взгляд куда-то прямо, шагает в сторону дивана и, перед тем как на него рухнуть, длинно целует Костю в висок, прижимаясь влажными губами. А потом засыпает почти сразу. Сопит, чуть приоткрыв во сне рот и подложив под голову руку.       «Ебола какая-то», — думает Костя, подсовывая этому чучелку горемычному подушку.       «Реальная хуйня», — добавляет, ставя рядом табуретку со стаканом воды и нурофеном.       «Пиздец», — завершает, сам наклоняясь, чтобы коснуться губами прохладного от воды виска и погладить предплечье.       Петька сквозь сон ловит и сжимает его руку.       Костя плачет. Серьёзно так. Начинает расправлять кровать, скидывает покрывало и вдруг чувствует такую усталость, что сползает по стене, больно ударяясь головой. Слёзы сползают по щекам очень быстро, неконтролируемо и Костю мелко трясёт. Ему самому смешно оттого, что он такой идиот и в то же время так плохо-плохо-плохо? Он зажимает руками гудящую голову и бьётся лбом о собственные колени. Из лёгких резко вылетает весь воздух и грудь как будто сжимается в два раза, Костя почти беззвучно хрипит и ему становится совсем смешно. Он смеётся в себя, тоже тихо — в соседней комнате спит причина истерики и её не хочется будить. А потом слёзы текут с новой силой и Костя давит ребром ладони на глаза, чтобы нахер выдавить, видимо. Очень хуёво. Очень непонятно.       Костя ложится спать с распухшим от слёз лицом.       Сменив воду в вазе с жёлтыми розами.       Встаёт Костя поздно, с трудом поднимает тяжёлую голову с подушки. В ванной шумит вода. Ольховский уже думает, что какой же этот Петька мудак, но переводит взгляд на тумбочку и видит тот же самый набор, что вчера оставил самому Пете — вода и нурофен. Услуга за услугу, но так приятно. Времени, которое у Петьки уходит на мытьё, Косте вполне хватает, чтобы прийти в относительно нормальное состояние. Он расчёсывается, натягивает шорты, дожидается пока пройдёт голова, проверяя соцсети и начинает готовить завтрак.       С утром возвращается целый рой глупых мыслей. Любовь к Петьке становится невообразимо, несообразно огромной — Костя штампово думает, что это должно не помещаться в груди. Ощущение такое обманчиво-домашнее: чувствуется так, как будто самая уебанская фантазия, в которой Петька с утра обнимает со спины и целует в плечо — реальна. Ну хотя бы потому, что теперь Костя знает, какие у Пети губы на ощупь. Костя разрешает себе прикрыть глаза и представить себе не сложившееся утро в максимально ярких красках. На сковородке шкварчит, запекаясь, яичница. Костя думает, как охуенно круто было бы перехватывать Петьку за затылок, когда тот тыкался бы в шею и плечо, потому что это было бы ну ужасно щекотно. Костя думает, что было бы нихуёво так, если бы он мог извернуться в Петькиных руках, не боясь, что тот их разомкнёт и коротко целовать его в лоб.       Вообще было бы нихуёво так, если бы он мог Петьку взаимно любить.       Но из душа вылезает реальный Петька — в полотенце на бёдрах, с мокрыми волосами, которые он настойчиво трёт вторым полотенцем. Сияющий такой ослепительной улыбкой, что Костя думает, что он действительно светит. — Утро доброе, домовой. — Хмыкает Петька. Костя улыбается ему в ответ, надеясь, что он не слишком сонный и потрёпанный. — А ты куда два полотенца загрёб, сыч? После тебя не настираешься. — Ой, да тебе же для меня ничего не жалко. — Оказывается Петька совсем рядом. Тыкает пальцем под рёбра, спрятанные где-то в широкой футболке. Костя фыркает, почти отпрыгивая, но останавливается — потому что яичница. — Сходи тоже ополоснись, — предлагает Петя. От него пахнет Костиным шампунем и это какой-то кошмар. — Че я, завтрак не доделаю? — Сожжёшь нахуй. — Говорит Костя, а потом легонько бодает в плечо, перед тем, как уйти. Раньше ни за что бы себе не позволил, а тут так просто получается. Петька не протестует. — Спорим? — Только задиристо предлагает он. — Спорим. — Соглашается Костя, заходя в ванную.       Петя сжигает завтрак. Костя думает, что это была его самая экстремальная дрочка в душе, потому что короткое «Петь» всё же срывается у него прямо перед оргазмом — самому себе признаться стыдно. В любом случае, кажется, было не слышно и на том спасибо. Петька упрямо закатывает глаза на все замечания и раскладывает яичницу по тарелкам — Костя наблюдает за движениями его напрягающихся рук. Ощущается как семейное утро и сильно пахнет розами — пряно, тепло и влажно. Костя напоминает себе, что       Жёлтые розы это значит френдзона       Но почему-то это уже не кажется таким убедительным: Петя улыбается и ему на глаза лезут завивающиеся от воды волосы. Он говорит что-то про вчера, воодушевленно и глаза блестят ярко-ярко. Костя для вида тыкает вилкой в еду, потому что всё равно нихера не ест — на Петьку смотреть на порядок круче. Сейчас где-то час дня или около того, и Костин полуразряженный телефон сейчас агрессивно вибрирует на полке, но ему так замечательно похуй, что просто блеск. Идиллия летит к чертям, когда на Петькином лице вдруг отражается настороженность, а потом волнение: — Мне нужно Таньке набрать, а то телефон сядет. И Коляну ещё. И матери хорошо бы. Я ща.       Из-за стола вылетает Петька пулей и скрывается в Костиной спальне. Скоро оттуда доносится громкое: — Еба, Колян, я те на следующей неделе верну… Вообще круто! Ага, да у Ольховского, ага, ну. Да-да, до скорого. Потом: — Маман, я завтра домой. Сегодня у Кости ночевал, жив-цел. Да, хорошо у меня… И ему привет. И тёте Маше… Ага. И потом сконфуженное: — Да гуляли, забыл чуть-чуть… С друзьями, ага… Нахуярился и нахуярился, подумаешь… У друга, да… Обязательно, куда ж я денусь… Обязательно… Тут же, в том же диалоге, заигрывающе по интонации: — А что, волнуешься? Да брось, точно волнуешься, лю-ю-юбишь меня, я знаю. — И смеётся приглушённо своим глубоким смехом легко-легко. Костя на кухне ёжится от мурашек, бегающих по спине. Он по утрам какой-то особо чувствительный. Петька между тем продолжает ворковать, но теперь больше слушает да поддакивает и изредка говорит что-то вроде: «да неужели, серьёзно?!» Косте обидно от того, что с девочкой Таней он вот такой вот. Что с девочкой Таней он весь осторожный, слова лишнего не скажет. А с Костей целуется на балконе, но не говорит, как мурлычет, гласные растягивает не нежно.       После завтрака, который и обед тоже они снова плетутся на улицу. Сегодня в планах посидеть где-нибудь в траве и протрезветь, чтобы Петька к своей работе не выглядел особенно мятым. Но по пути Петьке надо заскочить к Тане, на вопрос нахуя тот как-то загадочно улыбается и у Кости на душе паршиво.       Ожидаемо, но Петька бросает Костю у подъезда ждать, пока сам звонит в домофон и так и светится, как сверхновая. Два часа дня и солнце палит нещадно — Костя от скуки рвёт заподлянские одуванчики и большим пальцем отбивает у них мелкие, рыжие головки. Костя не злится на девочку Таню, потому что девочка Таня ему ничего, собственно, не сделала — на самом деле, у неё даже по-настоящему красивая улыбка. Костя не злится на Петьку, потому что он не умеет просто на Петьку злиться. Поэтому Костя злится на себя, за то, что такой идиот. Ковыряет носком кед землю. Пропускает момент, когда появляется Петька. У Кости что-то где-то ёкает, когда он переводит взгляд на Петькин белый, — как он только его сохранил после вчерашнего, —ворот и видит красный след от помады. — Петь, ну ты хоть бы в зеркало перед выходом посмотрелся. — Холоднее, чем хочется выдавливает Ольховский и тянется рукой к алому пятнышку, чтобы его стереть. То размазывается, но становится чуть менее заметным. Девочке Тане, кажется, не пошёл бы такой цвет. — О, я не заметил. — Всё ещё сияя отвечает Петя. — Ну что, кто круче целуется? Я или она? — Случайно спрашивает Костя и это как-то слишком ревниво для шутки звучит. — Бля, никогда такого не было и вот опять. — Хмыкает Петька немного настороженно. — У тебя щетина чувствуется, пока один ноль в её пользу. — У неё читы. — Докручивает шутку Костя, хотя нихуя не смешно.       У них остаётся совсем чуть-чуть неловкости, когда они приходят в парк. Там почти никто не ходит и они, по плану, садятся прямо в траву. Петя что-то говорит, говорит и в Костиной голове это отдаётся как белый шум. Он думает. А потом останавливает Петьку посередь предложения или даже слова, складывая руку ему на грудь. Птицы поют и пахнет сиренью вкусно и чуть-чуть противно боярышником. — Ща, Петь, погоди что скажу.       Петька пиздец какой умный и настораживается. Смотрит на Костино лицо, а Костя взгляд старательно отводит, втыкаясь в зелень вокруг. Зелёный не успокаивает. — Короче, в общем тебе с этим ебаться, не мне, поэтому слушай. Я за время нашего знакомства пиздец как много чего из тебя почерпнул. Сорян за такие обороты, но так вот. И что-то я жил-жил, а потом чуть-чуть охуел. И что-то как-то вчера взяло и всё в моей голове с понятных мест попортило-поздвигало. Мои искренне дружеские чувства по наклонной пизде пошли года два назад, но вчера что-то совсем разъебало. — Блять, Кость, вот серьёзно, хоть бы ты сейчас пизданул не то, что я думаю. Блять, Кость. — Короче, походу я тут тебя люблю, Петь. Прям охуеть как сильно и прям ахуеть как по-пидорски. Всё.       Костя переводит взгляд и смотрит Петьке в глаза. Глаза у того чуть больше, чем обычно, но всё такие же карие и уверенные. — Так, давай-ка обнимемся. — Говорит Петя самое непонятное из всего, что можно сказать и реально Костю к себе притягивает, обнимая. Костя только сейчас обращает внимание на то, как сердце долбится между рёбер. — Во-первых, — продолжает Нечайкин, — всё норм, я боялся, что ты меня хочешь на веки вечные бросить. Во-вторых, я не имею ничего против всякого там пидорства, всё норм. В-третьих, я не, это, в общем, не отвечаю взаимностью. Бля сука, надеюсь ты в курсе, что это тоже норм. — Ебать, Петь, чёт мне хуёво. — Еле выговаривает Костя, потому что голос сдавливается. Ольховскому так хорошо-хорошо и так плохо-плохо, прямо как вчера. Злоебучий Петя со своим принятием всех и вся, злоебучий Костя со своими дурацкими чувствами. — Будем друзьями? — Спрашивает Петя, отстраняясь намного быстрее, чем хотелось бы. Косте кажется, что он видит в его взгляде страх и отвращение, но Петькина протянутая рука резко идёт в разрез с Костиной паранойей. Костя её, конечно, пожимает. — Будем.       «Только ты меня, Петь, на веки вечные случайно не брось», — настойчиво крутится в голове. День продолжается, выглядит, будто бы ничего и не изменилось. Только Петька отодвигается всё больше, когда Костя, к примеру, складывает голову на его плечо и больше сам на контакт почти не идёт, только всё так же иногда хватает за талию, а потом как будто осекается и отпускает. Костя, блять, это всё видит. Очень-очень хорошо видит. Вечером Костя приходит домой и каким-то эмоциональным порывом выбрасывает жёлтые розы. Хотя казалось бы, они как никогда к месту, ведь       Жёлтые розы это значит френдзона       На этой неделе Костя с Петей почти не пересекаются больше. Петька пишет короткие, не очень грамотные смски о том, что он, как он, где он, а Костя не устаёт интересоваться. Однажды Петя пишет в два часа ночи: «Бля, Кость, это пиздец». Костя три раза чуть не умирает, перед тем, как спросить, что случилось. А Петька отвечает, что девочка Таня теперь его девушка, очень длинным сообщением, восторг прямо сочится из каждой строчки. Костя старается ничего не испортить и пишет, что рад за них. Петька извиняется смято, Костя заверяет, что не за что, но Нечайкин из разговора уходит. И не пишет потом, только отвечает на Костины предложения встретиться что очень занят. Тогда это ещё не совсем выглядит как конец, но Косте страшно.       Со скуки Костя начинает чаще появляться на репетициях, учит материал не перед самым дедлайном. Вообще, оказывается, что фортепиано не такое уж и противное — Костя даже разучивает в свободное время что-то из репертуара битлов и это звучит классно. Выясняет, что громкий ведущий, оказывается, постоянный, и запоминает, что его зовут Женя. Они даже одним вечером пьют у Жени на съёмной квартире вишнёвую наливку, и Женя просто стоит рядом на балконе, пока Костя курит. Чуть-чуть пьяные играют вместе на Женином электропианино, на пьяную голову даже не стыдно, что пальцы пару раз путаются — Женя смеётся искренне, сидя на полу и Ольховский смеётся с ним, потому что весело. Вечером, вернувшись домой, Костя пишет Пете что-то про то, что охуенно счастлив. Петя односложно спрашивает, что случилось и Костя просто пишет: «Да жизнь, оказывается, клёвая» и бросает телефон в угол кровати, чтобы ничего больше не видеть.       Некстати оказывается, что все старые Костины друзья были как-то больше Петины — Ольховский даже не помнит, как звали хозяина той квартиры, на балконе которой случилось то, что случилось. И большая часть быта эта вся, с тусовками и сном хер пойми где и хер пойми с кем тоже Петина. В итоге, на самом деле, Косте с Петей даже пересечься, толком, негде, потому что как-то раньше сам Петя вёл-тащил-знакомил, а сейчас Косте неловко самому прийти и сказать, мол, здрасте, любите меня, пожалуйста. Он думает, что если хотел, то мог бы так, но почему-то не хочется. И Петьке писать в сотый раз на неделе как-то неловко — Петька сам пишет всего раз, скидывает Косте Костины же фотки. Выглядит почему-то паршиво, как будто с глаз долой, из сердца вон, хотя фотки хорошие — там Костя лыбится и курит, на каких-то очередных тусах. Петька просто шлёт улыбающийся смайлик из скобочек на благодарность и выходит из сети.       В определённый момент Костины вечера превращаются в Ад. Как-то после бесконечного куда-то бега в собственной квартире очень пусто и тихо. Сначала спасает телек; звонки, блин, маме; даже наведение порядка как-то делает лучше. В список постоянных дел, наконец-то, входит полив цветочков, и те в благодарность за то, что они больше не пепельница даже зеленеют. Но в определённый момент Костя ловит себя на мысли, что просто пытается лечь спать и проснуться уже в спасительном завтра — где всё, возможно, стало хоть чуточку лучше. Вот тогда он звонит Пете и просто говорит: — Блять, чел, забери меня, пожалуйста. На том конце Петя сначала молчит, думает, а потом говорит уверенно: — Ок, я забегу за тобой через полчаса. Собирай себя. Костя выдыхает счастливо. Что-то всё-таки осталось от этого «будем друзьями».       У Кости снова подшаливает пульс, когда на пороге вырастает блестящий Петька, как ни в чём не бывало. И действительно, начинается всё так, как будто всё ок — типо не было этой натянутой пустоты, игнора и полного исчезания. Не было и всё тут, они сбегают по лестнице вниз и Петька рассказывает на ходу какую-то бессмысленную, эмоциональную фигню. Костя ликует, думая, что вот вроде всё как надо. Ощущается как второй шанс, позволение не накосячить во второй раз. Они снова оказываются в шумном водовороте Петиных-Костиных знакомых, вместе оказываются в чьей-то квартире и Петька даже не теряется сразу. Они сидят на одном диване и Петька отодвигается в определённый момент. Потом пропускает Костины слова мимо ушей, переспрашивает рассеянно и говорит, что всё равно нихуя не понял, хотя абсолютно трезв. У него в глазах вдруг обнаруживается такая жуткая усталость, что Костя покорно оставляет его в покое.       Петя возвращается к нему только наклюкавшись, усталость пропадает, неловкость вроде тоже. Петька снова лезет обнимать и складывать голову на плечо. Громко кому-то говорит, что они с Костей ебать какие кореша и что Костя его из любой хуйни вытащит. Улыбается эта морда крайне самодовольно и смотрит неосознанным взглядом. У Ольховского прямо дежавю.       На улице они снова оказываются вместе — Костя просто увязывается за Петькой, когда тот собирается уходить. На этот раз Петька трезвеет на воздухе и идёт сам. А потом как пьяный в прошлый раз садится на поребрик, только как-то отчаянно. — Петь, ты че? — Спрашивает Костя, наклоняясь встревоженно. — Блять, да не трясись ты так, нормально со мной. — Резко отвечает Петька, поднимая голову и в глазах снова ебучая такая тоска. — Понимаешь, бля, я взрослый человек, кажется. Ну да, помладше тебя, но ты мне не мамочка, Кость. Типа… Мне стыдно за то, что я всегда знаю, что у меня за спиной всегда есть ты. Это, конечно, классно и круто, но бля, нельзя же так. Ты хочешь быть как подушка от половины реальности, а так не делаются дела. Костя оседает на поребрик рядом, а Петя продолжает: — Я ещё постоянно чувствую ответственность за то, что делаю что-то не так. Типа, задеваю там тебя и твои чувства. Типа, как будто мне смешно или по приколу, или, бля, как будто я провоцирую что-то. Я переживаю за то, что тебе неприятно, наверное. Блять, Кость, я вообще какую-то хуйню по отношению к тебе делаю, постоянно. Прости, бля, я не могу. Нам надо чуть-чуть подождать, наверное, отдохнуть от постоянного бытия друг с другом? Потому что мне реально страшно пиздец. Костя кивает, и сам для себя заново выводит то, что он — не личность, а какая-то странная Петина подличность. И что это, похоже, с двух сторон утомительно. — Да, да, Петь. Ты прав, это какая-то пизда. Согласен, да. И снова кивает, а потом как-то уж совсем комично жмёт Пете руку и уходит.       Переживает это всё Костя ещё два дня, а на третий на репетиции худрук впаривает ему рыжего кота. Ольховский не замечает, как это происходит, но с котом они находят общий язык достаточно трудно — кот оказывается с характером и получает вполне заслуженно кличку Кактус. Ожидаемо, что с котом появляются ободранные в углу обои, тарелки еды, один перевернутый и без того дохлый цветок и плюс один в списке дел, которые стоит делать ежедневно. Странно, что с появлением кота в доме резко повышается количество Жени вечерами — тот появляется самостоятельно, с аргументом, мол, кота без меня убьёшь. И правда, кот любит Женю в разы больше, чем хозяина и ластится к нему от самого входа. Поэтому Косте приходится смириться. Может быть ещё потому, что наливка у Жени вкусная. Ну и может быть, на самый крайний случай, потому, что Женя клёво смеётся и от него меньше думается про Петьку, который исправно не звонит, не пишет.       Конец всей истории наступает, когда осенью на концерте Костя выходит на сцену, ищет глазами знакомое жёлтое пятно и… не находит. Как и самого Петьку, в общем-то. Там кончается Костина надежда, что после двух месяцев этой дурацкой паузы всё обратно станет охуенно.       Жёлтые розы это значит френдзона.       Отсутствие жёлтых роз, вроде как, значит её отсутствие.       Но только от этого нихуя не легче.