Ожидание

Лю Цин Гэ медленно опустился на колени, собираясь распить традиционную чашку вечернего чая. Как давно он сидел вот так? Просто наслаждаясь вечером и созерцая красные лучи заката, позволяя своей душе погрузиться в покой? На этот вопрос можно было дать прямой ответ — он не делал чего-то подобного последние пять лет. С тех самых пор, как Горный лорд Шэнь Цин Цю, не выдержав гнёта позора за своего никчёмного ученика, совершил самоубийство, а отребье дьявола Ло Бин Хэ забрал с собой его тело. И он, лорд Бай Чжань, как последняя собака, побирался у входа и выпрашивал брата назад — словами и мечом, вкладывая в каждое сражение столько духовной силы, что хватило бы на целый город демонов. Но Ло Бин Хэ, эта змеюка, пригретая братом на груди, был в тысячу, тысячу раз сильнее любого порождения Бесконечной Бездны. О, если бы они только знали, что вырастет из ребёнка, к которому был благосклонен Цин Цю! Если бы они смогли разглядеть его вероломство! Но сделанное уже не вернуть. Брат Цин Цю, столько вложивший в этого ребёнка, мёртв, надежды клана растоптаны, а он, лорд Бай Чжань, Бог Войны, так и не смог подарить покой и достойное захоронение дорогому другу. Лю Цин Гэ приходил каждый день. Сражался не на жизнь, а на смерть, доходил до предела и преодолевал его, совершал вещи за гранью возможного, но так и не смог одержать победу. Снова, снова и снова — но каким бы сильным ни был Бог Войны, демон Ло Бин Хэ оказался сильнее. Несколько дней назад всё кончилось. Логово Бин Хэ опустело, демон куда-то исчез, забрав с собой тело собственного учителя, и теперь драться было не за что. Это было так странно — потерять цель, к которой он шёл пять лет. Его раны зажили и больше не болели, он мог спать, принимать пищу, заниматься делами не в перерывах между сражениями, а в своём доме — он был настолько оглушён этим, что до сих пор испытывал растерянность. Одно лишь было ясно — внизу больше делать нечего, и Лю Цин Гэ вернулся в Бай Чжань. И вот теперь он мог сидеть в своём доме, пить чай и любоваться закатом, имея возможность спокойно пережить свою печаль. Как странно. Прошло столько лет, а он всё ещё не мог быть равнодушным. Так было с их самой первой встречи — стоило Лю Цин Гэ увидеть Шэнь Цин Цю, он испытал сильнейшую неприязнь, которая позже обернулась ненавистью. Он всей душой презирал вероломного, бесчестного человека, которого был должен называть братом, и едва сдерживался, чтобы не плеваться кровью в его присутствии. Вот насколько Лю Цин Гэ ненавидел Шэнь Цин Цю — пока однажды брат не спас ему жизнь. Он сначала не поверил, конечно же. Ни истории о прозрении, ни предложению оставить прошлое в прошлом, ни этой новой, невозможно прекрасной улыбке. И каждое слово встречалось подозрением, и в каждом жесте искался ещё один смысл. Но чем больше он общался с просветлённым Шэнь Цин Цю, тем сильнее начинал верить в силу их учения и человеческой души. Прозревший брат стал совсем другим человеком — таким, кто заслуживает всех своих титулов и регалий. Сначала Лю Цин Гэ решил находиться рядом с ним, чтобы первым разгадать игру старого Шэнь Цин Цю, и остановить его, когда придёт время. Сейчас он понимал, что не на того смотрел. Но как можно было не смотреть? Не смотреть на этого человека, прекрасного, как рассвет над Бай Чжань. Сильного, волевого, решительного, мягкого, доброго — иногда слишком доброго, даже во вред себе — такого, каким и должен быть один из мастеров Шэнь. Как можно отвести взгляд от этих глаз, смотрящих так кротко? От мягкой походки, от изящества, с которым носились тяжёлые одежды, от пальцев, обманчиво-слабых, но одинаково искусно обращающихся и с мечом, и с веером? Веер. Да — это всё, что ему осталось. Всё, что удалось спасти, единственное, что не забрала эта мерзкая гадюка. Вон он — лежит в резной шкатулке из редчайшего дерева, где хранятся драгоценности Бай Чжань. Сейчас, когда больше нет нужды биться, Лю Цин Гэ смог на него посмотреть — столь сильные эмоции охватили его, что он чуть было не потерял контроль над своей Ци. С тех пор он не рисковал доставать веер Шэнь Цин Цю — лишь смотрел на шкатулку и изредка проводил пальцами по крышке. Возможно, ему стоит сделать это и сейчас? Закат прекрасен — но с вещью брата станет ещё прекраснее. Стук. Резкий, неприятный, отвлекающий от скорби и грусти. — Что такое? Я сказал не отвлекать меня! — К вам посетитель, господин. — Выставите его вон. — Но он… — Пожалуйста, брат Лю. Я очень хочу тебя увидеть. Этот голос. Нет, это невозможно — это демоны дурманят его. Топят в воспоминаниях, играют с его разумом, прячутся в человеке, что дороже всего на свете. Нельзя поддаваться, нельзя — но вдруг?.. Ло Бин Хэ ушёл, а тело так и не было найдено — это ли не знак? Возможно ли… возможно ли… Вскочить. Броситься к дверям, распахнуть — меч на поясе, он готов защититься и убить, если дерзкий демон решил осквернить память о брате. Да, он рискует — но лучше попасться в сети, чем упустить шанс, что он… что он… Шэнь Цин Цю стоит рядом со слугой. Такой же, как и раньше — если изменения и присутствуют, Лю Цин Гэ их просто не видит. Душа та же — как и улыбка, и глаза, пусть в них и появилось что-то новое, болезненное, странное. Нет, это сон. Наваждение, ловушка, дурман — он очень хочет побыть здесь ещё немного. — Прости, брат Лю — кажется, до тебя ещё не дошли новости. Это и правда я, Шэнь Цин Цю. Видишь ли… Он что-то говорил. Про старый яд, убивавший его много лет, про возможность создать новое тело, про план… Лю Цин Гэ не слушал. Его душой овладел голос — тот, что он не слышал столько лет. Он лился в его уши, исцеляя сердце — а слова, что он произносил, были совершенно неважны. Шэнь Цин Цю стоял прямо перед ним — даже если это сон, он готов остаться в нём навечно. И Бог Войны, совершенно не в силах сдерживаться, сделал то, чего никогда не стал бы делать раньше — он бросился вперёд и заключил своего брата в объятия. Вот так, нарушая все правила приличия, говоря больше, чем он имел право сказать. Плевать. Плевать. Плевать! Даже если брат оттолкнёт его, даже если больше не захочет видеть — Лю Цин Гэ нуждался в этом запахе, прикосновении одежды и чужом тепле. Стоять, слишком сильно сжимая хрупкие плечи, закрыть глаза, прижаться, вслушаться в дыхание и еле слышный стук. И с каждой секундой, с каждым новым ударом сердца ощущать, как внутри дикими цветами разрастается надежда. Он жив. Стоит, такой тёплый, способный дышать, на теле ни одной из убивших его ран. Жив. — Живой… Брат замолчал, услышав его шёпот. Тихий, едва слышный — больше похожий на выдох. Никто, кроме Шэнь Цин Цю, и не расслышал бы, что сказал Лю Цин Гэ — никому другому и не довелось бы это услышать. Лю Цин Гэ не жалел о том, что он это сказал, хотя слишком много было в этом выдохе. И брат, разумеется, всё услышал — и лорд Бай Чжань изумлённо замер, поняв, что чужие руки осторожно возвращают ему объятие. Невозможно — слишком хорошо, слишком сладко, слишком похоже на сказку из сна. Сейчас, вот сейчас он проснётся — снова окажется перед логовом Бин Хэ, израненный, окровавленный, с мечом и лишь одной целью. — Брат Лю… Самый прекрасный голос в мире разрушает видение. Лю Цин Гэ позволяет ему сделать это — он снова возвращается в восхитительный мир с живым Шэнь Цин Цю, и готов услышать что угодно. Но почему всегда спокойный брат так не уверен? Почему он явно слышит эти робкие, незнакомые нотки в чужом голосе? И почему тело в руках слегка дрожит, будто ему сложно сказать то, что рвётся наружу? — Брат Лю, ты действительно приходил биться с Бин Хэ за моё тело каждый день? Слова брата Шэнь подобны ледяным водам горной реки. Смывают наваждение, выдирают из мягкой неги. Вдруг становится ясно, что всё по-настоящему — наваждение не стало бы спрашивать о делах минувших дней. Шэнь Цин Цю действительно ожил — Лю Цин Гэ не слушал, но всё равно уловил его план. Это действительно Шэнь Цин Цю. Шэнь Цин Цю, прилетевший в Бай Чжань, а сейчас стоящий прямо перед ним. И это значило, что он, Лю Цин Гэ, нарушил мыслимые и немыслимые правила приличия и собственные запреты. Те, что он установил, когда понял, что может часами смотреть на губы Шэнь Цин Цю, и что ему надо постоянно сжимать руку в кулак, чтобы не заправить за чужое ухо выбившуюся прядь. Он прекрасно понимал, что то, что испытывал, неправильно и невозможно, и воздвиг стены из решительности и самоконтроля — стены, что должны были сохранить их дружбу. Стены, которые он только что разрушил. Сам. Его руки разжались, и Лю Цин Гэ медленно выпрямился и шагнул назад, оказываясь на правильном, приличном расстоянии. Вот сейчас всё кончится — счастье, что пришло в его дом, сменится вечным заточением, потому что брат больше никогда не захочет его видеть. Что же — Бог Войны не жалел о своей судьбе. Брат жив — лорду Бай Чжань и этого достаточно. Но что это? Шэнь Цин Цю молчит — и на его лице ни капли отвращения. Стоит, смотрит своими невозможными глазами, с этим странным выражением лица — будто бы всё ещё ждёт ответа. Что же, Лю Цин Гэ его даст — и он скажет правду. — Да. Каждый день, все эти пять лет. Ты прожил сложную жизнь и принял не самую лёгкую смерть — я считал, что ты заслуживаешь достойного захоронения. Но теперь ты здесь — так что, должно быть, мне не стоило этого делать. Брат Шэнь Цин Цю, услышав это, пришёл в крайнее волнение. — Нет! Нет-нет-нет — ты ведь не знал, что я собираюсь сделать! То есть — ты думал, что я мёртв, брат Лю, и ты… Нет — он не хочет это слышать. Не стоит питать ложных надежд. Едва ли это что-то большее, чем простая вежливость — он сделал нечто неприличное, но брат слишком добр, чтобы сделать вид, будто ничего не было. — Зайдёшь? Я должен отдать тебе веер. Лю Цин Гэ думал, что сохранит его до самой смерти — но это веер Шэнь Цин Цю, и будет куда лучше, если эта вещь вернётся к нему. Брат послушно последовал за ним — Лю Цин Гэ слышал его шаги, но не желал оборачиваться. Шкатулка уже в его руках — открыть, в первый и последний раз прикоснуться пальцами… — Вот. Шэнь Цин Цю осторожно берёт его, будто в первый раз видит. Несколько секунд смотрит — а потом поднимает глаза, и Лю Цин Гэ хочется взвыть и сброситься с самой вершины Бай Чжань. — Он в идеальном состоянии, брат Лю. Не знаю, был ли он так хорош пять лет назад. Надо что-то ответить, но у Лю Цин Гэ язык не поворачивается. Зачем брат мучает его? Зачем делает вид, будто ничего не услышал, хотя всё уже было сказано? Вот — поднимает свои глаза, светит непониманием, сжимает веер и слегка наклоняет голову, будто не может разобраться. — Выпьешь чаю, брат Шэнь? У меня… — Скажи, я нравлюсь тебе, брат Лю? Должно быть, он всё-таки был слеп, и это старый Шэнь Цин Цю — иначе зачем он издевается? Зачем давит на проявленную слабость, зачем хочет, чтобы он сказал то, что и так стало понятным сегодня? Неважно. Лю Цин Гэ слишком измотан — своей скорбью, радостью и осознанием, что тайна, бережно хранимая столько лет, вдруг была вытащена на свет. — Нравишься ли ты мне, брат Шэнь? Нет — ибо то, что я испытываю, не вместится в «нравится». Ты мой мир, Шэнь Цинь Цю. Моё солнце, встающее каждое утро, мои горы, моя Ци и моё сердце. Я дышу тобой, живу тобой, одержим тобой — и сегодня ты это узнал. Доволен ли ты, услышав это, брат Шэнь? Долго будешь смеяться? Но что это? Откуда взялись эти объятья? Почему Шэнь Цин Цю — спокойный, просветлённый Шэнь Цин Цю — сейчас дрожит и прижимается к нему. Всё так же, сжимая в кулаке веер, и лишь тихо повторяет «поверить не могу». Но если это есть, этим надо воспользоваться — если брат Шэнь обнимает Лю Цин Гэ, Лю Цин Гэ обнимет его в ответ. — Брат Шэнь? Чужой голос полон радости — так, словно его обладатель только что разрешил главную загадку мира. — Когда мне сказали, что ты дрался за моё тело все эти пять лет, я сначала не поверил — а потом вдруг вспомнил, как много ты всегда делал для меня. Это ведь ты тогда исполнил мою просьбу и отнёс на своём мече — это ты помогал, поддерживал, давал советы. И чем больше я думал об этом, тем сильнее осознание крепло в моём сердце. Как только смог, я сразу поспешил сюда — а ты протягиваешь мне веер! Мой веер, о котором я давно забыл, и хранишь его так, словно он ценнее всего в мире. Нет. Невозможно. Слишком хорошо, чтобы было правдой — слишком много для одного Лю Цин Гэ. Но разве не брат Шэнь сейчас обнимает его? Разве не он после возвращения поспешил на Бай Чжань? — Ты не отвергаешь мои чувства? Шэнь Цин Цю рассмеялся, как будто был самым счастливым человеком на свете. Поднял лицо, озарённое самой прекрасной улыбкой, и осторожно прикоснулся лбом к его лбу. — Не буду врать, Лю Цин Гэ — прямо сейчас мои чувства не могут сравниться с тем, что испытываешь ты. Но разве можно остаться равнодушным к тому, кто любит так сильно? И Лю Цин Гэ, лорд Бай Чжань, сжал объятия так сильно, что наверняка причинил боль Шэнь Цин Цю — но последний никак не показал, что ему это не нравится. Только мягко улыбнулся, а потом вдруг нервно добавил: — Только не думай, что это вежливость или благодарность, брат Лю. Мои слова идут от самого сердца. А губы Шэнь Цин Цю именно такие, как он и представлял. И глаза, и нос, и щёки — всё, докуда он успел дотянуться, захваченный порывом чувств. Потом он наверняка проверит, на что будет похоже остальное — потому что сейчас он вдруг чувствует, что его будущее будет безоблачным и прекрасным, как рассвет над Бай Чжань. — Замолчи, брат Шэнь. Ты мешаешь мне обожать мой мир.