У меня грязные мысли, у тебя холодные руки

Будничная повседневность дней переливается оттенками серого за окном поезда. Вдали строится очередной небоскрёб — из-за строительных кранов с подвешенными блоками кажется, что ставят театральную декорацию для масштабного спектакля. Не одной серостью мелькает Нью-Йорк. Питер щурится, глядя на сверкающие стекла выстроенных зданий. Как-то давно он с друзьями собирался заночевать у одного из таких, чтобы выяснить — действительно ли стёкла моют с рассветом. Он не помнит, чем закончился спор, они так никуда и не пошли. Нью-Йорк можно ненавидеть, а можно и любить его пыльные дороги и непрекращающийся шум. Питер находит в этом свою эстетику, которая идеально накладывается на приглушенную инди-музыку в наушниках. Он любит сидеть у окна, размышляя о предстоящем дне или быстро дописывая домашнюю работу по химии, потому что на перемене ему очень уж хочется обсудить новый фильм с Недом. Мир за стеклом игрушечный и спокойный, ни единый звук не долетает до вагона. Обманчиво влечет к себе вереница запутанных дорог, по которой мчатся серебряные пули (всего лишь автомобили) и спешат сонные пешеходы. Издалека они выглядят таинственнее, чем вблизи. Питер терпеть не может смотреть на попутчиков, они обязательно перехватят его взгляд и нахмуренное лицо, а порой и грубое слово может сбить настрой на весь день. Вся магия утренней поездки рассеивается сразу же, стоит наушнику вылететь из уха — прекращаешь сравнивать подмостовые магазинчики с теплым приютом для уставших людей после ночной смены, а небоскрёбы — больше не стальные гиганты, разодетые в стеклянные доспехи, это здания, из-за которых приходится вырубить пару деревьев, чтобы освободить место. После такого хочется подписать бесполезную петицию активистов, хоть немного почувствовать себя важным. Вечерами в вагоне к окну совсем не протолкнуться — если только едешь не с конечных станций, тогда может и повезти с местом. Да и Питер не находит в себе никакого желания смотреть в окно по вечерам, когда час пик достигает своего предела. По утрам ещё не до конца проснувшийся мозг заторможено реагирует на душное толкание людей, вечерами буквально задыхаешься в постороннем дыхании и запахах тел. Питер рукой придерживает рюкзак, пытаясь переключить песню. К нему прижимаются со всех сторон, толкают локтями и раздраженно смотрят на рюкзак Питера. Кто-то даже советует ему поставить его на пол, чтобы места было больше. На самом деле рюкзак как раз и расширяет его личное пространство, пусть в такие моменты и забываешь обо всяком личном. Люди сливаются друг с другом, прикасаются и лапают — однажды ему пришлось смотреть на пылающее лицо ЭмДжей, когда какой-то извращенец трогал её, пока не вышел из вагона. Ему только приходит в голову сравнить людей в вагоне с расплавленной свечой, как он чувствует, что к нему начинают прижиматься слишком настойчиво. Питер хочет заглянуть через плечо, но настойчивый толчок в спину ясно дает понять, что ничего у него не получится. Люди не прекращают напирать со всех сторон. Ему приходится смущенно извиняться, опустив взгляд в пол, когда он кроссовкой наступает на чью-то ногу (особенно женскую!). Питер и вовсе забывает о незнакомце позади. В такой ситуации было бы странно на этом зацикливаться, но вскоре пальцы обвивают его талию. Его дергают назад, Питер делает шаг. Под ногой — чужая, мужское «хм», и страх пробивает насквозь, по телу медленно ползет капля, растворившаяся в ткани футболки. — Извините, — бормочет Питер, всё ещё притворяясь, что происходящее — одно сплошное недоразумение, а мысли просто понесли его к худшим вариантам. Он напрягается от непрошеных прикосновений. Питер думает о чем-то отстраненном: о домашнем задании, о еде в столовой и планах на выходные. Помогает отвлечься до тех пор, пока мужские руки не опускаются ниже, к ягодицам. У Питера пробежавший жар по телу — никакого возбуждения, один лишь страх и отвращение, зарождающееся где-то в горле. Противно не от факта, что его трогает мужчина, а что его вообще трогают. Домогаются. В его задницу упирается что-то твёрдое. Руки наглым образом проникают под футболку. Они у мужчины теплые, и плавные движения сбивают тяжелое дыхание. У Питера никогда не было сексуальных контактов. Всю его половую жизнь можно было описать одним словосочетанием: порно без предпочтений в категориях. Обычно он не трогал себя, выискивая эрогенные зоны, от этого сейчас казалось, что всё тело — запутанный клубок напряженных нервов. Ему бы извиваться на кровати, неловко хватаясь за плечи партнера, а не дергаться в набитом вагоне. Чем настойчивее были прикосновения, тем хуже становилось Питеру. Удовольствия оказалось недостаточно, чтобы перебить мерзость происходящего. По нему словно размазывали дёготь, который сковывал, а ещё было противно — Питер винил себя в ступоре и невозможности что-либо сделать. Если он закричит, то кто-нибудь ему поможет? Он впервые пожалел, что не носил ремень, потому что под его джинсы было легко забраться. Пуговица выскакивает из петли, и только ткань трусов отделяет незнакомца от прямого контакта с кожей ягодиц. В бедренные кости упирается ремешок часов, причиняя дискомфорт. Питер закусывает губу, член упирается в задницу. Мужчина пару раз тыкается, а потом снова начинает тереться о ткань. Питер не выдерживает и всхлипывает. Стыдно опускать глаза вниз. Болезненно ноет в животе, подступает возбуждение. Всё делается хуже, когда горячая чужая рука накрывает его член — ощущения намного сильнее, Питер не добивался такого результата, даже когда дрочил до боли в запястье. Он чувствует себя жалким девственником, отвратительным извращенцем, который получает наслаждение от насилия. Питер сжимает анус, пальцы мужчины скользят и пытаются проникнуть в него. Кажется, что сзади кто-то усмехнулся, но шум поезда уносит с собой призрачный смешок. Питер смотрит перед собой, нижняя губа у него прокусана до крови. Из ладоней, покрытых холодным потом, выскальзывает рюкзак. Он не закрывает глаза и почти не дышит — больно от этого в лёгких. Сейчас от каждого своего действия хочется умереть. Стыд растекается каплями пота, скапливается оргазмом. Если прислушаться, можно услышать прерывистое мужское дыхание. Иногда он наклоняется так близко, что его щетина колется. В любом случае Питер отстранен, чтобы заметить остальные мелкие детали. В него так и не проникают — вздохнуть бы с облегчением, но он потоплен в липком отвращении, которое стирает всё вокруг, и остаешься один лишь ты с ненавистью к себе. Питер кончает в кулак, неосознанно выгибаясь, от этого чужой член неприятно упирается в кожу. Мужчина пользуется преимуществом, продолжая трение, вытирает о футболку Питера его же сперму. В какой-то момент он позволяет себе уткнуться головкой между ягодицами. Другое тело содрогается на мгновение — свой вес мужчина переносит на Питера, и он чуть не падает от неожиданности. Сперма отвратительно ощущается внутри, навевая не самые лучшие мысли и сравнения. Они стоят так до следующей станции. Мужчина с осторожностью гладит его задницу, так и не натянув на него обратно трусы и джинсы. От слёз у Питера чешутся мокрые щеки, от стыда горят уши, в голове не роится сотня мыслей — осязаемая пустота угнетает. Зато помогает абстрагироваться. Когда поезд начинает тормозить, мужчина натягивает на него штаны, вежливо застегивает молнию и пуговицу. Ткань трусов впивается в расщелину, и остывшая сперма пачкает анус — Питер морщится. Люди выходят и заходят, механический голос где-то вдали повторяет запись. На самом деле не смотрит никто, но кажется, что все взгляды направлены на него: разглядывают сперму на футболке, собираются снять с него штаны. Тела за спиной больше нет, и щетина не раздражает его шею. Он выходит из вагона через несколько остановок, рутинно проталкиваясь через толпу людей. И вроде бы всё как обычно, но Питер полностью опустошен и, оказавшись на улице, всасывает широко раскрытым ртом в себя пыльный воздух Нью-Йорка. А дома он находит в заднем кармане джинсов белый платок, на котором вышита буква «S».