От боли

Стук со стороны входной двери вырвал Рюноскэ из тяжелого сна. Занавешенное плотными шторами окно слабо светилось от уличного фонаря. Комната была погружена в полумрак, воздух насквозь пропитался густым запахом лекарств и мазей, и у Рюноскэ тут же запершило в горле. Он не помнил, когда ушел врач, и не знал, сколько времени проспал. Рядом с футоном валялась пара костылей — очередное напоминание о том, какой он бесполезный и жалкий. Он шевельнулся и сдавленно вскрикнул от боли, на глаза навернулись слёзы. Каждый выдох был мучительным из-за трещин в ребрах. Кажется, на его теле не осталось ни одного здорового места после того, как Дазай в очередной раз избил его до полусмерти. Унизительный провал с солдатами «Мимика», а потом пуля в ноге от беловолосого, из-за которой не наделённый быстрой регенерацией Акутагава потерял много крови и временно перестал быть полноценной боевой единицей, переполнили чашу терпения Дазая. Рюноскэ с содроганием вспомнил, каким отчужденным и холодным было лицо наставника, когда тот молча и страшно избивал его ногами. Можно было лишь удивляться, что тот не довёл начатое до конца и не убил бесполезного ученика, а только пнул напоследок и ушел, оставив его беспомощно скулить в луже крови и рвоты. Потом кто-то из коллег довез его до дома и вызвал доктора. И вот он здесь. Рюноскэ зажмурил подбитые неумолимыми кулаками глаза. Всё лицо было нагромождением гематом и ссадин, рот до сих пор ощущался странно, прикушенный язык распух и пересох. Во рту после лекарств был мерзкий привкус. Простреленное беловолосым бедро пульсировало: после того, как Дазай извлёк пулю, а потом загнал в рану хирургический корнцанг с острыми углами и несколько раз провернул, заставив Рюноске заорать от боли, кровь долго не останавливалась, хотя это было странно, думал он, ведь он был чем-то вроде ненужного цепного пса, на собаках всё должно было заживать быстро. «Даже в этом ты бездарен», — шепнула ему темнота голосом наставника. Рюноскэ закусил губу и сморгнул, пытаясь прогнать резь в глазах. Стук повторился. Нужно было подняться с футона и выяснить, кого принесло в его жилище. Это мог быть кто угодно: разочаровавшийся в нем безжалостный работодатель, соседи или «Мимик», решивший добить слишком медленного соперника. Но он не мог. По нему словно проехался асфальтоукладчик. В замке провернулся ключ. Дазай — ритмичный уверенный стук каблуков ботинок по полу, чёрная тень, сливающаяся c темнотой в прихожей, — зашел в квартиру, закрыл дверь на щеколду и приблизился к притихшему ученику. Перед глазами оцепеневшего Рюноскэ всё расплывалось, но он уловил шевеление — должно быть, по старой привычке Дазай сложил руки на груди и склонил голову набок. Легко можно было вообразить привычную плутовскую улыбку на обманчиво открытом и невинном лице. Улыбку, которая иногда — в самые страшные дни — исчезала, после чего приходила боль. Дазай продолжал молча смотреть на него, и неуютная тишина всё больше казалась похожей на струну, которая в любой момент могла лопнуть. С каждой секундой Акутагава внутренне обмирал. Он почти перестал дышать. Рюноскэ сглотнул, и этот нелепый звук словно разбудил его наставника: он сделал быстрый шаг — Акутагава вздрогнул, готовый ко всему, — и плавно опустился рядом с футоном на колено. Акутагава тоже молчал, опираясь на подгибающийся локоть. Он дрожал — не только от боли в избитом теле, но и от страха, что придет новая боль. Он знал, что Дазаю ничего не стоило прикончить его, заставив перед этим сорвать голос от воплей. Прохладная рука поддела его подбородок, вынуждая поднять голову. Гость наклонился ближе, и Рюноскэ смог разглядеть в полумраке его лицо — странно открытое без этих бинтов. А потом Дазай его поцеловал. Рюноскэ задохнулся, почувствовав его губы на своих, его язык у себя во рту, который скользил внутри, исследовал его дёсны и зубы, вкус табака и чего-то еще, горьковатого и незнакомого. Тут он почувствовал какой-то небольшой инородный предмет. Он напрягся и попытался разорвать поцелуй, но жесткая ладонь Дазая надавила на его затылок, не позволяя отстраниться, а чужой язык протолкнул предмет глубже в его рот, к горлу, и Акутагава машинально сглотнул — кажется, какая-то таблетка, — а потом оттолкнул Дазая, машинально схватившись за горло. Язык, соприкоснувшийся с таблеткой, слегка онемел. Он откинулся на подушки и отвернулся, привычно подавив горькую обиду. Как он, должно быть, жалко при этом выглядел. Сам виноват. Дурак. Очевидно, Дазай не мог поцеловать его просто так, не преследуя цель его унизить. Дазай без труда отцепил его тяжелеющую ладонь с горла и мягко сжал его пальцы. — Морфин, — это было первое слово, что он в тот вечер сказал Рюноскэ, и голос его звучал непривычно тихо. — Морфин? — тупо переспросил Рюноскэ. — От боли, — пояснил Дазай. Он опять взял ученика за подбородок и начал деловито рассматривать им же избитое лицо. Его взгляд быстро метнулся в сторону, будто в смущении: — Паршиво выглядишь, Акутагава-кун, — подушечка его большого пальца невесомо поглаживала челюсть. Он словно… извинялся. Это было слишком. Рюноскэ задрожал. Всё это казалось невероятным. Его глаза опять начало резать, по лицу прошла судорога. Нет, только этого не хватало, подумал он, разрыдаться прямо перед ним. Он зажмурился, сделал вдох, но позорные слёзы всё равно покатились из его глаз. Вероятно, это всё наркотик. — Что… что вы делаете? — он едва мог ворочать языком. Дазай опять оказался слишком близко, внимательно наблюдая за Рюноскэ. Легко, будто пробуя, он лизнул разбитые губы, затем вновь поцеловал его — требовательнее, жестче, и этот поцелуй имел вкус слёз. Рюноскэ поплыл. Это было слишком хорошо, чтобы быть правдой. Оторвавшись от его рта, Дазай прихватил зубами кожу под его челюстью. У Рюноскэ вырвался всхлип. Когда Дазай лизнул его шею, Рюноске не выдержал. Пьянея от собственной дерзости, Рюноскэ зарылся рукой в волосы Дазая. Тот прислонился лбом к его ключице и замер, а Рюноскэ поглаживал его голову, и сердце его норовило выпрыгнуть из груди. А потом в его лёгких разгорелся костер кашля. Его скрутило в жестоком приступе, Дазай отшатнулся, и мгновение было безнадежно потеряно. Дазай поднялся, достал телефон, посмотрел там что-то и снисходительно улыбнулся. Акутагава пытался отдышаться, украдкой вытирая испачканную в мокроте ладонь об простыню. — Отдыхай, Акутагава-кун, — сказал мафиози беззаботно, подмигнул, будто ничего не случилось, и ушёл.

***

Дазай Осаму направился к лифту. Начатая коробка с таблетками осталась лежать около входной двери, и он надеялся, что Акутагаве хватит ума запереть дверь на ключ. Может быть, стоило сделать это самому, но он не был уверен, что в таком случае сможет уйти, не натворив ещё дел. Подходил к концу его последний день в Портовой Мафии. Никак не получалось выкинуть из головы последний взгляд ученика — бывшего ученика, напомнил он себе. Затуманенный наркотиком, поражённый, всё еще полный радости и бесконечной преданности, давно очевидной Дазаю, но совсем не нужной и даже опасной для самого Акутагавы. Он не был уверен, что сегодняшний вечер не перечеркнул усилия его последних лет, но уйти, не посетив напоследок Рюноскэ, у него не хватило духу. В прошлый раз он перестарался, так что сегодня, поднимаясь к ученику, он говорил себе, что должен был проведать его, просто чтобы тот не подох раньше времени. Он говорил себе, и сам себе не верил. Он облизнулся. Может быть, и хорошо, что он не позволил себе подобного раньше. Мафия смотрела сквозь пальцы на интрижки между членами, но с Акутагавой никогда не могло получиться просто. Если мальчик ненавидел, он ненавидел всей душой. Если любил... Поэтому все эти годы Дазай держал его на расстоянии. Поэтому всегда отталкивал. Но всё равно потерпел неудачу. Когда он вышел из дома, было совсем темно. Он развернулся и поднял голову, ища глазами погасшее окно за фонарём — в последний раз. Акутагава, должно быть, уже спал. «Если нет разницы, помогай другим», — сказал ему умирающий друг. И Дазай, чёрт возьми, уже начал этим заниматься.