кровь и железо

       Зрачки у Мирона Яновича такие большие, что Слава запихивает в них свою бутылку, кидает потрепанную коричневую куртку, а потом и сам лезет, сворачивается клубочком на дне. Славочка так-то давно уже на дне, но ему все по кайфу. На дне тепло, тут родной гной и вонь, смрад, разлагающиеся туши мертвых врагов и Славочка, стоит такой красивый и улыбчивый, прихлебывает водочку любимую из бутылочки длинной. Славочка нашел дно свое в глазах круглых и испуганных. У Мирона странные лица перед глазами, он обдолбан и весел, он выходит из бара, держится за стенку рукой. Эйфория сходит на нет, вокруг все теперь красное и зыбкое, Окси крючит и ломает. Он держится тоненькими ручками за последние якоря на этом свете и жадно дышит, плача. Рука цепкая, жесткая вдруг поднимает с облеванного асфальта, притягивает и обнимает, прижимая к горячему, вонючему телу. Федоров начинает расслабляться, как только он становится спокойным, ему вдруг в нос бьется запашок. Гниль, водка, сигареты, вишня, терпкая и даже горьковатая. Жид холодеет. Он знает запах. — Ну что, Мирошенька, вот и встретились? Ждал меня, сука? Окси, я так скучал… Выебать бы тебя прямо здесь, у стенки шершавой. Карелин веселится, ему так смешно, он хохочет, прижимая к себе врага своего, желая его и целуя лысую голову жидовскую. Слава поймал Мирона в свои сети и пытается тащить его за собой на дно. Гнойный хочет Федорова у себя в болоте, подарить ему все свое внимание, весь свой гной, смрад и гниль. Гнойный хочет измазать Мирона кровью и грязью, избить его до фиолетовых синяков, выебать, чтобы не мог ходить. Он хочет заставить Окси выть от отчаяния и выпить все его эмоции, как вампир. Кровь тоже потом может выпить, Славе похер, самое главное — видеть Окси своим, меченым, запятнанным. Мирон бьется в Славиных больших руках, пытается вырваться, задыхается. Окси знает, Слава — это конец. Это все. Можно просто убить себя, захлебнуться в своей крови. Мирону тошно, он знает что не сможет отказаться. Он знает, что Слава сильнее, что Карелин раздавит, заставит, занесет свою инфекцию в кровь, и Федоров сдохнет. Карелин, он, сука, как СПИД. Ни лечения, ни надежды, ни жизни, ни смерти. Бля, Мирон уже труп, ему нету выхода отсюда, он пойман, заточен и мертв. Карелин смеется и тащит Окси в такси. Дает водителю смятые купюры и громко кидает адрес, скаля зубы, покрытые желтым налетом. Кокс в Окси растворяется, ночной Питер расплывается, заливается в нос, заставляет задохнуться. Славка прижимает лысую голову к своему плечу и наклоняется, шепчет в холодное ухо. — Ну, Мирон, надеюсь ты успел написать завещание, блять… Или что ты там пишешь? Смс Рудбою? Он тебе все равно не ответит, не думаю что Ванечка ему позволит… Мирон молча смотрит в окно, молится внутри каким-то богам за себя и за Вано, даже больше за Ваньку, конечно. Мирон не дурак, он знает что уже не жилец. А у Рудбоя хоть какой-то шанс есть, может его Фаллен откинется от винта… А Гнойный точно ни от чего не откинется, живучий, как крыса. Вылез из своей подземки и теперь тащит Мирона туда. Нарик, урод, животное, юродивый, ссаный панк, ноунейм, вот как себя на баттлах хает, а теперь шепчет в ухо совсем другие вещи. — Забудь, забудь их всех, Окси, теперь есть только ты и я, никого больше, я — твой Дьявол, ты — мой Бог, понял? Окси, ты вообще слышишь, ты в ад едешь, в мой маленький коммунистический ад! Водитель косится в зеркальце, Гнойному плевать. Если кто-то имеет свое мнение, пусть запихнут себе в очко, Славе похуй. Он предвкушает. Он трет ручки внутри, хохочет и пляшет, а снаружи сжимает тонкого жида в медвежьем объятии, оставляя голубые и фиолетовые синяки на бледной коже, касается губами лба, слизывает одинокую капельку холодного пота. Синюшная лысина Оксимирона в темноте поблескивает, Славка вытирает ее замызганным рукавом коричневой куртки и смеется. Он вытаскивает своего еврея из машины, кивает водителю, открывает дверь в парадную, кричит какие-то смешные вещи, тянет Окси за руки вверх по лестнице. На площадке воняет, около нужной двери гора окурков и пустой шприц. — Это Ванечкин, он заходил недавно, на Рудбоя жаловался. Знаешь что сказал? Сказал, что твой Вано его так любит, что Фаллен хочет сдохнуть, потому что никто его никогда так не полюбит. Молится твой Ванька на моего Ванечку, — Слава отвечает на немой вопрос в огромных глазах жида и пинает шприц. Тот откатывается к лестнице, издает пластиковый перестук, — Ну вот, теперь нарики не мы, а тетя Зина! Карелин ржет, Федорова тоже пробирает на смех. Бедная тетя Зина проснется завтра, откроет свою дверь, наткнется на шприц, заорет, а потом побежит к своей подруге Тамаре, рассказывать о том, какие соседи наркоманы и пидоры, таскают всяких уродов моральных в их благочестивый подъезд. Управы на них нету. Мирону так смешно, он чувствует, что наркотики уходят из его крови, что ему становится легче и тяжелее одновременно, его отпускает. Наступает конец света, несите гроб, Мирон Федоров хочет сдохнуть здесь. Слава отпирает скрипучую дверь, запихивает Отца-Всего-Рэпа в узкий коридор и прикрывает вход в подъезд. Мирон ведет носом. Квартира пахнет Союзом, водкой, дешевыми сигами и котами. И еще почему-то пахнет паленым. Федоров думает что так пахнет ад, бедность. Он настойчиво игнорирует мысль о том, что так пахнет Гнойный. А еще то, что Мирон все еще стоит в квартире, хотя он почти трезв, а рядом сумасшедший Гнойный, который шепчет что-то о распятиях и путях Господа нашего. Мирон не может шевелиться, только смотрит на Гнойного, который будто стал еще выше в своей берлоге. Длинные загребущие руки тянут еврея на крошечную кухню, усаживают жёстко на неудобный стул. Карелин садится напротив. — Будешь сигаретку последнюю, Мирон? Перед смертью, перед расстрелом. Глумится Слава умеет, профессионально скалится, как гиена, кидает пачку на стол и сам вытаскивает две сигареты, одну сжимает яркими губами, не переставая тянуть улыбку, вторую пихает в рот Федорову. Закуривает. Мирон на автомате тоже. Слава странно и долго смотрит, делает безумные затяжки, используя свои гигантские легкие, выдыхает дым в глаза жиду, Мирон зеркалит движения. Карелин докуривает и хитро улыбается. Протягивает тонкие пальцы с окурком и тушит его о ладонь Окси, прямо в центр Колеса Сансары, сука, метит. Мирон дергается, но руку не убирает. Принимает игру, подносит обожженную кожу к лицу, облизывает ожог, слизывая пепел и запах мяса. Сжимает догоревшую сигарету в пальцах и тушит ее о стол. Резко поднимается и выходит из комнаты, наугад открывает первую дверь. Правильно, спальня. Жид оборачивается, видит высокий силуэт в проеме, сам подходит к Сатане и тянет за худи вглубь. Натыкается ногами на кровать, садится и смотрит вверх. Слава видит Оксимирона на своей кровати, поверженного и холодного, у него ожог, который ему оставил Славка, он уже помечен, но еще не достаточно. Карелин жестко толкает Окси, заставляя лечь полностью, потом наваливается сам. Ему сейчас не важно, больно или нет, ему нужно сделать то, для чего он живет. Гнойный кусает шею Мирона, лижет, а потом впивается зубами острыми, рвет кожу нежную, размазывает капли крови дрожащими пальцами. Поднимается немного выше, смотрит пронзительно в круглые глаза, не видит страх, видит желание и какое-то больное удовольствие. Слава заводится, в глазах темнеет, его ведет. Он убивает Окси, резко разрывает рубашку и стаскивает штаны, стискивает тонкие запястья в плену кожаного ремня. Мирон имеет вид абсолютно блядский, шея в крови и укусах, голый, руки над головой перетянуты, лежит, глазками зыркает. — Я убью тебя, Окси, клянусь. Гнойный оправдывает все свои прозвища и никнеймы, он грязный, больной, испорченный, гнилой. Он мнет Мирона как пластилин, жмет там, где надо, вытягивает мучительные стоны. Царапает по ребрам, давит на левую сторону груди и маниакально шепчет. — Мирон, смотри, я выдавлю твое сердце и сожру на твоих глазах, буду капать тягучей кровью тебе в зенки, забивая их бордовыми разводами, — Слава сходит с ума, давит сильными пальцами на скулы жидовские и ловит ими вздохи, всхлипы, — Я вырву твои трахеи и голосовые связки, эти стоны — мои, ты — мой. Я тебя убью и потом лягу к тебе в гроб. Давай, Окси, кричи для меня, плачь, ты как наркота, только лучше. Вот бы забраться к тебе под ребра и облизать каждую косточку, высосать тебя до дна, освежевать, вздернуть на кресте и молиться, пока не сдохну. Он нихуя не «бойкий и ласковый», Гнойный жесткий и безумный, он берет то, что хочет, а хочет он Окси. Карелин бросается на него, как изголодавшийся стервятник кидается на падаль, покрытую мухами, рвет добычу грязным клювом, бьет черными крыльями, оставляет царапины на мертвой туше когтями. Мирон уже не борется, не пытается смотреть в сторону, он сдался, прогнулся, принял. Федоров стонет, как портовая шлюха, кусает обветренные губы в ответ и плюется кровью на грудь Славочке. Славочка хохочет и прижимается ближе, растирает слюну, кровь, гниль и яд между телами. Мирону уже приятно и хочется больше, по щекам катятся слезы, но он только тянет высокие ноты, стискивая Славину талию ногами, вздрагивая в оргазме. Стокгольмский синдром в своем лучшем проявлении. На утро Мирон не может встать с кровати. Тело ломит, он ничего не понимает, в ушах гул и какие-то неразборчивые голоса. Он слепо, как котенок, опирается на стенку шершавую, спотыкается о вещи, на полу разбросанные, бредет наугад в ванную, запирается и долго плещет в лицо ледяной водой. На теле нету живого места. Он весь в кровоподтеках, синяки на каждом миллиметре кожи и отчетливые следы зубов, по которым можно отлить вставную челюсть. Четкие зубы, фиолетовые и красные пятна. Мирон улыбается, проводя по ним холодными пальцами. Странно и приятно. — Какой он у тебя красивый, обосраться и не встать. Когда Мирон заходит на кухню, первое, что он слышит это гнусавый голос Фаллена. Тот сидит на подоконнике, курит и смотрит на него с ненавистью. Федоров отвечает таким же взглядом, потом шарится глазами по комнате и видит Славу. Карелин стоит такой довольный и счастливый, в больных глазах бес пляшет, руки аж подрагивают, сигарета тлеет в руке. Светло морщится и уходит, бросает короткое «Пока, Славян». Из коридора слышится возня, потом голос Фаллена.  — Хочу жрать и тетешкаться. Нет, ебаться не хочу. Да, буду скоро. Покорми Гришу. Да все с ним заебись, заживет как на собаке. И я тебя, — хлопает тяжко входная дверь, несмазанные петли хором плачут. Окси остается один на один с психом. Только теперь, в свете дня, Карелин больше не кажется сумасшедшим. Просто Слава. Но Мирон знает, внутри — дьявол, внутри — зло. Федоров подходит к Гнойному и отбирает сигарету. Затягивается глубоко и долго, потом тушит об оголенное плечо. Приходится встать на носочки, но жиду похуй. — Сегодня я убью тебя, — шепчет в ухо, заставляет вздрогнуть и покрыться мурашками.