Ты дурак?

— Ты дурак? О, этот тон. Арсений знает его слишком хорошо, чтобы не улыбнуться — широко, озорно. Залихватски — Антон бы смеялся над выбором слов ещё неделю. — Видимо. Арсений сидит на его, блять, балконе, и Антон, ну, просто не может поверить — не потому что в Попове вдруг проснулись паучьи навыки ползания по стенам (преувеличение: они на втором этаже, не так уж и трудно залезть) и не потому что время час с лишним ночи. Просто Антон дома. У родителей. Летом, когда у Арсения обычно столько работы, что он поесть-то не успевает, — не то что вернуться в родной город. Как бы то ни было, сидит здесь, а Антон чуть не обделался от страха, когда, проходя мимо гостиной, увидел человека по ту сторону окна. Прищурился, замерев, и скорее шестым чувством, нежели благодаря знакомым очертаниям, понял, кто потревожил его покой. В самом деле, кому ещё, кроме Арсения, придёт в голову забираться на балкон второго этажа, чтобы киношно покурить, свесив ноги вниз? Вот именно. Антон вышел и, вот, поинтересовался, дурак ли Арсений. Оказалось — дурак. Давно оказалось, честно говоря, а сегодня просто вспомнилось снова. Арсений смотрит снизу вверх, докуривая сигарету, вытягивает руку, сминая бычок о перила, и бросает его в пепельницу-кружку, годами стоящую на одном и том же месте. Поднимается на ноги, подхватывает рюкзак, вешая его на правое плечо, и (наверное, это должно быть соблазнительно, но Антон только фыркает) играет бровями, растягивая губы в ухмылке. — Привет, познакомимся? Антон сначала смеётся, потом закрывает лицо рукой, смотрит на Арсения сквозь пальцы, перекатывается с пяток на носки и смеётся снова, а Арсений поправляет лямку рюкзака и выглядит донельзя довольным собой. Ну и дурак. — Арс, мы с тобой не так познакомились. — Если бы я пытался воссоздать наше с тобой знакомство, тебе бы пришлось возиться в песочнице, а мне — упасть с велика. Ага, красный двухколёсный stels — затормозить можно было, попытавшись прокрутить педали назад. Антон вспоминает, как недалеко от песочницы мальчик неуклюже повернул, вскрикнул и грохнулся с велосипеда, и как он сам подбежал, чтобы участливо спросить, всё ли в порядке, — тогда ещё безнадёжно любопытный и сердобольный. До сих пор немного такой. У мальчика были содраны колени и кровила скула. Антон не придумал ничего лучше, чем отвести его к маме, в эту вот самую квартиру, и сказать: «Мой друг упал с велосипеда, мам, дашь пластырь?» Тогда Антон задумчиво хмурился, сейчас — улыбается. — Ну, — он наконец отнимает руку от лица, — зайдёшь или ещё здесь посидишь? — Пожалуй, зайду. — Тихо только, все спят. Арсений кивает и предусмотрительно разувается, прежде чем пройти в гостиную, оставляет обувь в прихожей и идёт в комнату Антона едва ли не с закрытыми глазами. В квартире ничегошеньки не поменялось, и это почему-то приятно. За закрытой дверью можно разговаривать чуть громче, но Антон продолжает вполголоса, когда садится на расправленную уже кровать, которая ему явно мала. — Что ты здесь делаешь? — К тебе приехал. — А сказать? — Сюрприз! — А через дверь зайти? — Скучно. — А работа? — Ты скучный. Антон комично приподнимает брови и прикладывает ладонь к груди. — Да как ты смеешь! В моём же доме! Арсений счастливо смеётся, сбрасывает рюкзак на пол, благополучно забывая и про соседей снизу, и про спящих родителей Антона; уронил рюкзак, — а будто мешок с картошкой. Антон смешно вытягивает руки и вжимает голову в плечи, и Арсений прикрывает рот ладонью, как нашкодивший школьник. Они затихают, чтобы убедиться, что никто не проснулся, — и им сказочно везёт. Ночник на тумбе у изголовья кровати заполняет комнату мягким светом. Арсений шагает к Антону, тот двигается ближе к стене, упираясь в неё спиной. Попов устраивается у него на коленях, нос к носу, наклоняется низко и доверительно шепчет: — Я соскучился. Руки привычно ложатся на спину, и Антон возвращает шёпот: — Поэтому надо было тащиться из Питера сюда и доводить меня до инфаркта? — Инфаркт, — фыркает, — тебе что, шестьдесят? — Нет, а тебе? — Антон! — Арсений. Попов коротко щиплет кончик чужого носа, и Антон морщится недовольно, но ничего не говорит, только улыбается, давясь смешками. — Нет, правда, я очень соскучился. — Меня не было неделю. — Целую неделю! Арсений делает большие глаза, и Антон, ну, не может не податься вперёд и не поцеловать, не может не пройтись языком по нижней губе, не может её же не укусить. Он вообще не может не, если Арсений рядом — с детства ещё. Арсений, конечно, целует в ответ, кладёт прохладные ладони на горячую шею, прикрывает глаза и жмётся ближе. Кровать под ними ожидаемо скрипит — два взрослых мужика, говорит, не пушинки уже. Антон отрывается, выдыхает, и продолжает допрос. — Так ты просто понял, что соскучился, и приехал? — Да. — И когда ты всё решил? — Сегодня днём. Серёга взял мне билеты, пока я выступал. — И ничего мне не сказал, сучёныш. — Он мой друг, а не твой. — Мы всё ещё делим друзей на твоих и моих? — Нет. Но ты меня понял. — Я тебя понял. — Как всегда. На этот раз целует Арсений, чуть напористее, чуть голоднее, что-то между «соскучился» и «пиздец соскучился, Шаст, просто пиздец». Хватается пальцами за плечи, когда Антон ведёт руками выше. Отрывается, улыбаясь. — Не думал, что ещё удастся здесь тебя поцеловать. Когда был последний раз? После твоего выпускного? — Мы можем об этом никогда больше не вспоминать? Умоляю. — Не можем. — Ну да, зря спрашивал. Но был ещё раз в конце августа, перед тем как я в универ уехал. Помнишь? — Помню. Арсений улыбается, и в этот раз они тянутся оба. Арсений помнит, — ещё как. На улице стояла адская жара, в квартире — тишина. Мама Антона вышла в магазин, отец работал, и Шастун был нагло прижат к косяку своей же двери и зацелован едва ли не до смерти. С не вовремя вернувшейся мамой, конечно, пришлось объясняться. Удивилась ли она? Даже бровью не повела — Арсу она всегда нравилась, да и пластырь тогда, в день знакомства, дала. И зелёнку. И чаем напоила. Они шевелятся, и кровать снова недовольно скрипит. — А у себя остановиться — не вариант? — А зачем? У меня есть ты. — А у меня родители за стенкой спят. — А тебе что, пятнадцать? — Нет, а тебе? — Антон! — Арсений. Смеются, стараясь сильно не шуметь, и Антон не больно ударяется затылком о стену, сжимая бока Арса в ладонях. Тот ёрзает пару раз на его бёдрах, наклоняется, горячо дыша в чужие губы. Антон разово целует, потом говорит: — Мы не будем здесь трахаться, ты же понимаешь? Арсений целует его. — Ага. Арсений целует его. — Точно. Арсений целует его. — Не будем. Антон целует Арсения, резко подавшись вперёд, и Попов устраивает локти на чужих плечах и одобрительно мычит, когда Шастун забирается под его футболку. — Я серьёзно, Арс. — Я тоже. — Арс. — Шаст? — Арсений. — Антон… Они ложатся на кровать, и Антон нависает и смотрит, и Арсений говорит, что у него слишком серьёзное лицо для такой ситуации, и что ему страшно. Антон смотрит ещё немного, а потом говорит: — Я люблю тебя. Арсений улыбается — очевидно, он самый счастливый человек на планете. Гладит Антона по щеке, бормочет: — И я тебя. Думает чуть-чуть, потом спрашивает: — Было бы лучше, если бы я кричал «Рапунцель, сбрось свои волосы?» — Тётя Клава погнала бы тебя ссаными тряпками. Арсений смеётся, и Антон кое-как устраивается между ним и стеной. Ночь тихая и тёплая, Шастун спихивает одеяло на пол и говорит, что Арсений может переодеться попозже, потому что они тут, если Арс не заметил, делом заняты: лежат целуются и оттачивают навык подначивания. Хан Соло с плаката над кроватью смотрит на них снисходительно, а когда Антон вдруг тихо стонет, — старается не смотреть вовсе. * Антон думает, что умрёт от жары быстрее, чем сумеет сказать Арсению прощальные слова — не успел задёрнуть шторы, прежде чем отрубился в шестом часу, а солнце теперь жжёт их сквозь стекло окошечное, как всякие злые мальчишки (не Антон) жгли траву через стащенную у родителей лупу. Арсений недовольно что-то бормочет, когда Шастун поднимается. Комната погружается в блаженный полумрак. Проходит ещё час, прежде чем Попов скатывается с кровати и утаскивает за собой Антона, и если ночью им, возможно, удалось остаться незамеченными, то этот стук слышит даже тётя Клава с первого этажа. — Ты дурак? — Я думал, мы уже это выяснили. Арсений достаёт из рюкзака зубную щётку и делает шаг из комнаты. Антон очень надеется, что мамы дома нет, но, разумеется… — Здрасьте! — радостно говорит Арсений. Антон моментально выглядывает в коридор, смотрит на маму в домашнем, замершую по дороге на кухню. Она молчаливо приподнимает брови, и выражение лица у неё такое, словно объяснений она требует только для проформы. Антон лихорадочно соображает, а потом вдруг растягивает губы в улыбке, кладёт Арсению голову на плечо и говорит: — Мой друг упал с велосипеда, мам, дашь пластырь? * Арсений задумчиво смотрит на дымящуюся кружку, на собственные заклеенные колени и наконец в любопытные глаза напротив. Ему неловко, но радостно, что мелкий стал единственным свидетелем этой позорной аварии — Серёга бы его засмеял. Хорошо хоть велик не поцарапал, от бати бы прилетело. — Как тебя зовут-то? — Антон. — Есть у тебя велосипед, Антон? Мальчик горделиво кивает, а потом неожиданно отводит взгляд. — Только четырёхколёсный, я на двухколёсном пока не умею. Арсений удерживается от смешка, заговорщически прищуривает и без того хитрый взгляд, и говорит: — Научимся, значит. Антон радостно улыбается в ответ, болтая ногами в воздухе.