Целуй уже!

— Это максимум, что мы можем сейчас сделать, Жень, — Этери наклоняется к девушке и хочет взять ее за плечо, но та дергается и не дает к себе прикоснуться. — Максимум?! — Медведева повышвет тон, — Это для тебя все это является максимумом! Я могу больше, намного больше, и ты знаешь об этом, но не даешь мне ничего сделать. — Я ведь думаю о тебе. Берегу тебя, ты нужна мне, — еще одна попытка убедить Женю. — Да черта с два думаешь! Я нужна тебе? Ты сама веришь в это? Не обманывай меня и себя. Тебе нужна Алина с ее более высокой техникой и прыжками, она — твоя новая фаворитка, — Женя отворачивается и смотрит в стену. Нет сил больше ее убеждать. Ладони Этери докоснулись до висков. Откуда взялась эта невыносимая боль? Словно тысячу дятлов запустили внутрь головы Тутберидзе, и эти дятлы нещадно долбили своими клювами, как мощными молотками. Да еще пришлось приехать к Медведевой из-за проклятой программы на олимпиаду и ее перелома. Господи, почему все так сложно? Вокруг все началось резко кружиться и расплываться перед глазами. Женщина ухватилась за спинку дивана и стала дышать глубже, чтобы ненароком не упасть в обморок. Свет внезапно стал слишком ярким, и пришлось закрыть глаза. — Этери! — тренер почувствовала, как девушка взяла ее руки в свои, — Что с тобой? Тебе больно? — Нет, нет, все хорошо. Только голова немного побаливает, — блондинка поспешила заверить ученицу, что с ней все в порядке. — Уверена? Посмотри на меня, — Женя ласково прошептала, — Я хочу убедиться, что ты говоришь правду. — Верь мне, — Этери силом выдавила из себя неестественную улыбку, — У тебя есть таблетки от головы? — Сейчас принесу, я быстро! — Медведева пулей выбегает из комнаты, оставляя Тутберидзе одну. Одну…       Пробуждение пришло от надоедливой мелодии будильника. Этери давно хотела поменять ее, но все время забывала. Женщина хотела треснуть по экрану, чтобы избавить свои уши от лишних звуков, но руки отказались ее слушаться. А голова все продолжала раскалываться, совсем как в том сне, что снится ей каждый месяц. Каждый, мать его, месяц. И каждый месяц она видит ее. Ее со слезами на глазах, в дурацкой пижаме с кроликами, с небрежным пучком на голове. Видит такую родную Женю Медведеву. И каждое утро после ночи с шестого на седьмое число случается страшное. — Мам! Мама! — блондинка не заметила, как дочь оказалась около изголовья ее кровати, — Снова? Мам, успокойся. Хватит, не плачь, — голос Дианы срывается.       Не плачь? Как странно. Тутберидзе даже не заметила как слезы начали образовываться в уголках ее едва разомкнутых глаз. Странно и больно. В голове кроме ноющей боли и воспоминаний из этого сна ничего нет. Хочется что-то сломать, разбить вдребезги. Да так разбить, чтобы все осколки впились в нежную кожу рук, чтобы кровь полилась из них, чтобы не чувствовать, чтобы не помнить. — Диана, — хрипло выдавливает из себя Этери, — Она ведь не придет, да? Я ведь больше не поговорю с ней? Не буду рядом? — казалось, будто она погрузилась в некое полубредовое состояние. — Нет. Ты ведь знаешь, но… Мама! Отпусти прошлое, я не хочу больше смотреть, как тебе больно из-за Жени! — Дэвис пытается унять уже вовсю всхлипывающую Этери, но та перестала владеть своими эмоциями. — Не говори ее имя. Пожалуйста. Уходи. Ты не должна видеть меня такой, — полушепотом говорит женщина. — Но… — Иди.       И Диана ушла. Прихватила с собой рюкзак с вещами и ушла. Только за дверью достала телефон и позвонила, но наткнулась на противный автоответчик. — Алло, Медведева?! Я не знаю, где ты сейчас и какие у тебя там важные дела есть, но приезжай. Дело плохо. Нет времени объяснять, сама увидишь, что ты с ней творишь, — выпалила Дэвис и нажала «отбой».

***

Женя идет по торговому центру, напевая под нос какую-то веселую песенку, и ищет эти дурацкие носки с оленями в подарок Симе Саханович. Серафима давно хотела себе такие в качестве миленького подарка на Рождество, и Медведева захотела сыграть роль доброй феи и подарить их подруге. Казалось бы, ничего сложного — найти носки с оленями в большом ТЦ, который просто кишит товарами с новогодней и рождественской тематикой. А вот нифига. Тут скорее найдешь коньки пятидесятого размера, макет японской сакуры, древнюю книгу с опасными заклятьями и много прочей ерунды, а не носки с оленями.       Завибрировал телефон. Что там опять? Кто-то звонил и оставил сообщение. Но кто? — Чтоб мне расшибиться об лед…       Девушка сначала бледнеет, затем краснеет, потом снова бледнеет и снова принимает обычный оттенок кожи лица. По телу волной пробежались мурашки, совсем как скорпионы в египетских саркофагах. Хоть ты лопни, хоть ты тресни от неожиданности, а хоть превратись в ветер и несись отсюда куда подальше. Абонент «Дишка» оставил ей сообщение.       Фигуристка мысленно проклинает шумное место и прикладывает телефон к уху. Услышанное заставляет дрогнуть: — Алло, Медведева?! Я не знаю, где ты сейчас и какие у тебя там важные дела есть, но приезжай. Дело плохо. Нет времени объяснять, сама увидишь, что ты с ней творишь.       Не потратив ни секунды своего времени на то, чтобы понять о ком говорит Дэвис, Женька, сломя голову и отпуская надежду на удачный шоппинг, несется прямо в чертоги своего сердца. В квартиру Этери Тутберидзе

***

      Тем временем бьется посуда. Недавно подаренный кем-то из коллег чайный сервиз с оглушающим звоном превратился в осколки некогда кораллового фарфора и уместился подле тарелок из «IKEA» на кухонном полу. Рядом лежала любимая кружка, вернее сказать — останки любимой кружки.       Этери уже не видела, что делает. Глаза застилала завеса из соленых, словно кровь, невыплаканных слез. Перестать плакать не получалось. Тело подрагивало от частых всхлипов. Действовала она на ощупь, при этом шатаясь из стороны в сторону. Голова болела невыносимо. Так невыносимо, что если бы на месте Тутберидзе был рандомный слабовольный человек, то он бы давно не вынес всего того, что легло на плечи этой все-таки хрупкой женщины. Сильной, властной снежной королевы и след простыл.       С запястья правой руки яркими красно-бордовыми струями стекала кровь. Она окропила все пространство вокруг. Этери уже не помнила, в следствие чего образовался этот порез. Сделала она его сама или наткнулась на многочисленные осколки? Впрочем, неважно. Совсем неважно.       В мысли приходит только ее образ. Образ светлой, улыбчивой и понимающей Жени Медведевой. Но и другой образ — Женя со слезами на глазах, со злостью в лице и со сжатыми в кулаки ладонями. Это уже не ее Женя. Это воин Евгения, которая сражается за все, что принадлежит ей. И хочется спрятаться от ее взора, превратиться в пылинку. Расскажи мне о своей боли, я заберу ее часть на себя. Дай мне сразиться за право быть в твоем сердце. Я всегда рядом, как бы ты не хотела обратного…       Ее голос врезается в сознание. Когда уже кончится это сумасшествие? Когда уйдет боль? Неужели так и придется из года в год чувствовать в себе эту боль? Вынашивать ее в себе, скрывать, а потом срываться.       Раздается звонок в дверь. Ну кто там еще? Уходите все! Настойчиво продолжают звонить. Но вдруг резко наступает тишина.       Но разве может это быть тишиной, если слышны шаги в прихожей? Или она медленно сходит с ума? — Что же ты наделала? — чья-то рука касается ее плеча, — Идем, я забинтую тебе раны. — Женя? — Этери едва шепотом выговаривает имя девушки, ее голос дрожит. — Все хорошо. Я здесь.

***

      Вот уже два часа Женя сидит на белоснежной простыни, держа забинтованные руки Тутберидзе. Они молчали, хотя каждая из них хотела что-то сказать. У одной расслабленно закрыты глаза, а другая наоборот даже боится моргнуть — лицо Этери перед ней столь реально и отчетливо представлено, и Медведева не может поверить, что это вовсе не очередной сон или мечта. Это реальность. Такая непредсказуемая и странная реальность, будущее которой никогда нельзя предугадать. — Поговори со мной, — все тем-же шепотом просит Этери, — Эта тишина уже успела свести меня с ума. — А о чем поговорим? — спрашивает девушка. — Не имеет смысла. Хочу слышать твой голос. Хоть стишок мне расскажи какой-нибудь, — Тутберидзе слегка улыбнулась, и Женя успела это заметить. — Наша Таня громко плачет, — с выразительностью как на школьном конкурсе чтецов, начала она, сделав лицо лирического артиста, — Уронила в речку мячик. Тише, Танечка, не плачь! Не утонет в речке мяч!       Женя вскочила с кровати и отвесила поклон до пояса, не забыв о показе всех тридцати двух. Затем сделала полный оборот как после проката и снова приземлилась на постель с довольным видом. — Ну как я тебе в роли чтеца? Неплохо, да? — хочет развеселить бывшего тренера. — Ну знаешь, фигуристка из тебя куда лучше, — подшучивает женщина. — Я могу тебе сказать одну странную вещь? — меняет тему. — Дикость? — Ну… Можно и так сказать. — Валяй, Медведева. Мне всегда нравились твои дикости.       Всегда нравились ее дикости? Интересно, что именно она имеет в виду? Поцелуи в тренерской или побег из Хрустального в ближайший сквер вдвоем или еще что-то другое? Таких «дикостей» за одиннадцать лет было немало. — В Канаде я поняла, что не стоит ждать защиты от кого-то другого. Мне не удавалось понять этого здесь. Придет ли тот человек, которого ты когда-то поддержала, на помощь к тебе? Нет никаких гарантий. Только я смогу уберечь себя, только от меня зависит моя жизнь. И мне не нужно волноваться за других, как и они не волнуются обо мне. Но знаешь, сейчас мне хочется гладить твои волосы и… И защитить тебя от всего, что я натворила сама. Волноваться за тебя и быть с тобой. Ты мне позволишь? — Да.       О, Господи, как же она любила это «да». Не «да возможно», не «да наверное» или «ну если так, то да», а простое и краткое, но самое ценное «да». — Ну чего ты ждешь, Жень? То хочешь быть со мной, то сидишь где-то в неведомом мне забытье. Целуй уже!       Нижняя челюсть брюнетки поехала вниз. Вот это Этери Георгиевна! Вот это тебе тренер! Битая посуда, раны, стихи и это странное и страстное «Целуй уже!» — определенно перемены за долгое время, такого мир еще не видал. А тут на тебе! Будто и не было перехода, Канады, Орсера, да и к черту.       Женя наклонилась поближе к Этери и поцеловала. Поцеловала, отдаваясь без остатка и даря все, что можно отдать. Поцеловала, как делала это десятки раз, но иначе. — Женька… — Что? Вы сами сказали — целовать. Что не так? — Да все так, Медведева, все именно так.