Ваш кофе, пожалуйста

      — Ваш кофе, пожалуйста, — девушка миловидно улыбается, а Киришима во все тридцать два зуба скалится — он счастлив настолько, что сдержать это просто нереально. Хотя он даже не пытается. Ему это и не надо. Он забирает два пластиковых стаканчика, жмурится, громко благодарит работницу кофейни и выходит наружу, на снег, на холод, который тут же обжигает его согретое в помещении лицо, который тут же забирается за шиворот и морозит уже и изнутри. Но он счастлив. Он улыбается, но прохожих это не отпугивает, что странно, ведь у него острые зубы, которые выглядят откровенно страшно, но… но такой светлой улыбки бояться просто грешно.       Снег бьёт по лицу, обжигает щёки, облепляет брови — а он всё равно упорно идёт до остановки, следя, чтобы кофе не пролился. Лучше было бы позаботиться о том, чтобы тот не остыл… но это дело десятое. Он счастлив до одури, он счастлив до безумия, он прикусывает губы и едва не прыгает на месте, жалея, что не умеет бегать так же быстро, как, к примеру, Иида. Жалея, что ему осталось идти так мало, а он двигается так медленно… он боится, что его сердце взорвётся, прежде чем он доберётся до остановки, где его уже ждут.       Ждут. Нет, не так. Его ждёт. Один единственный человек — больше дураков по снегопадам гулять нет. Больше вообще прохожих нет. Больше нет никого. Они одни на этой глупой улице: Киришима, сжимающий в пальцах два пластиковых стаканчика с кофе, и Каминари, запустивший руки в карманы и ждущий. Ждущий, конечно же, Киришиму. И улыбающийся не менее широко. Он тоже готов взорваться прямо сейчас. Это уже какое-то безумие.       Киришима едва не летит к месту встречи, даже не думая переживать, что он на самом-то деле опоздал, что заставил друга ждать на морозе, нет. Он улыбается во все тридцать два, забывает про замёрзшие руки — он снова забыл надеть перчатки — и думает, что было бы здорово ещё вот так постоять, разглядывая друг друга, внутренне смеясь над налипшим на лицо снегом.       — М-м-м… мне, пожалуйста, «американо», — вместо приветствия смеётся Денки, прикусывая нижнюю губу в предвкушении ответа. Который не заставляет себя ждать.       — Ваш кофе, пжалста! — Эйджиро ёрничает, смеётся и протягивает другу один из стаканчиков, который, оказывается, содержал в тепле его ладонь — она почти сразу же замерзает, стоит «обогревателю» её покинуть.       — А где «спасибо за покупку, приходите ещё»? — Каминари тоже забыл перчатки, он тоже согревает ладони о стакан, который сам нуждается в каком-нибудь обогреве.       — А за этим не ко мне, — фыркает Эйджиро и плюхается на лавочку, похлопывая рядом с собой, чтобы Денки тоже сел. И тот садится. Они даже коленями соприкасаются, и им от этого почему-то неловко. Никогда не было неловко, даже когда они друг на друге лежали, играя в приставку. А сейчас соприкоснулись коленями — и всё, уже готовы взорваться. Взорваться от переполняющих чувств, которые никаким образом, кроме как взрывом, высказать не выйдет.       Киришима со слишком громким звуком отпивает из своего стаканчика ещё не до конца остывший кофе и снова улыбается. Он не может перестать улыбаться. Сейчас попросить его стереть улыбку равносильно просьбе не дышать, которую он просто не может выполнить — умрёт. Он скашивает взгляд на Каминари и понимает, что не он один сейчас сойдёт с ума. И смеётся. Беззвучно, едва не давясь своим излюбленным капучино. Хочется кричать. Кричать что-нибудь несвязное, но такое, чтобы в этом потоке звуков обязательно можно было разобрать всё, что тот не может обличить в связные фразы.       Не может связать двух или трёх слов. А потому молчит. И улыбается. И ему кажется, что Каминари тоже в такой же ситуации, только вот тот своим кофе давится, когда замечает, насколько пристально Киришима его рассматривает, насколько широко тот при этом улыбается.       Денки несильно пихает друга кулаком в плечо. «Хэй, ты чего?» — явно имеет это в виду. Эйджиро отвечает тем же, но потом тянется за своей же рукой и наваливается на парня, устраивая голову у него на плече, упираясь в него затылком. И смотрит так снизу вверх, будто ждёт за это похвалы или поощрения, будто без этого жить не сможет, но его в ответ шутливо используют как подставку для кофе, устраивая стаканчик прямо на лбу. Правда, несчастную тару приходится придерживать пальцами, потому что она может потерять равновесие в любой момент.       И слова застревают в горле. Чтобы прочистить его от слов, приходится сделать ещё один глоток, но от этого легче не становится. Они снова смотрят друг на друга, а потом тянутся друг к другу, настолько близко, что сойти с ума сейчас проще простого. Киришима тянется к однокласснику, который тянется к нему, а Каминари не может без этого парня, который слишком часто закидывал на него свои конечности и вообще приучил к тактильности.       И всё кажется слишком нормальным. И всегда казалось. Нет, всегда было. Именно было. Не больше и не меньше. Сразу, как только это чёртово притяжение возникло, оно стало нормальным и пробралось к обоим под кожу. Киришима сначала думал, что у него по коже мурашки разгуливают потому, что Каминари его электризует. И заявил об этом так просто, как мог, как само собой разумеющееся: «Чувак, прекрати электричество испускать, а то мне приятно». Каминари сначала ничего не понял. И потом ничего не понял. Просто он знал, что держит причуду в узде, что никакого электричества он не испускает. А Киришима упорно напирал: «Тогда почему меня рядом с тобой перетряхивает?» Тогда-то и стали возникать вопросы. Такие, на какие они ответы искали слишком долго, при этом почему-то друг в друге, почему-то всегда рядом, а потом каким-то образом окрестили это любовью. Зачем? Они не знают. Но разве нужны какие-то доказательства? Они даже по геометрии редко что доказать могли, что уж тут до подобного уровня.       Это накатывало снова и снова, а от каждого приступа хотелось кричать в голос, хотелось сдавить своего друга в объятиях так, чтоб у него хрустнули рёбра и вправился позвоночник, хотелось выбить сначала воздух из лёгких, а потом землю из-под ног каким-нибудь слишком действенным способом. Как сейчас. Поцелуем. Вытесняющим не только воздух из лёгких, почву из-под ног и мысли из головы, но и стаканчики уже из-под кофе из рук. Кофе незаметно кончился. И день тоже. И даже фонари включились. А они и не заметили.       Мира будто бы и не существовало.       На самом деле на зимних каникулах Киришима усомнился в реальности всего происходящего. К примеру, когда уехал к родителям… и понял, что ни в одной из комнат не обитает Каминари, что если написать ему в «Лайне», мол, приходи, погоняем в приставку, посмотрим фильм или ещё чем займёмся, то он явно не придёт.       Зато придёт, если позвать его на кофе. На остановку, которая на одинаковом расстоянии от их обоих. Придёт. И будет тоже счастлив оттого, что позвали, оттого, что предложили встретиться, что не смогли выдержать и суток без какого-либо контакта. Тесного. Физического. Губы в губы, глаза в глаза, и улыбаются они уже чужими улыбками, слизывая вкус кофе с языков и смакуя его, будто одного стаканчика не хватило, будто мало его было, будто…       Киришима отдаляется, смеётся, переплетает свои пальцы с пальцами Каминари и улыбается. Он украл его улыбку, хотя она не очень-то отличалась от его собственной. Он украл его тёплый взгляд, пропитанный сладкой нежностью. Он украл его выражение лица, притом сделал это неосознанно. И не может перестать улыбаться, не может остановиться.       И это первая зима, когда он нуждается в ком-то кроме самого себя, фильмов, семьи и тренировок. Это вообще первый раз, когда ему кого-то настолько не хватает, что одно существование этого человека в непосредственной близости распирает лёгкие изнутри, рвёт их в клочья какими-то мелкими кристалликами счастья. И Эйджиро хорошо. Он будто бы вколол себе в вену немного Денки, будто ширнулся, и теперь ему всегда хорошо, теперь он под кайфом, теперь ему не хочется отходить.       А ему и не нужно. Они встают, не расцепляя рук, пусть те и мёрзнут. Они выходят из укрытия в виде остановки и с удивлением осознают, что снег больше не идёт, что он только мерно блестит в свете фонаря, а людей как не было, так и нет. Создаётся ощущение, будто мир сузился до них двоих. А они и не против.       Киришима — солнышко, которое способно растопить любой снег, но кто сказал, что Каминари менее горяч и светел? Для Киришимы он — самое настоящее светило, такое же золотистое и жгучее, на которое нельзя смотреть в упор, а то слёзы брызнут — слишком ярко. Только вот смотреть хочется. Хочется разглядывать, как он прячет голову в капюшоне, как смотрит немного сурово, чтобы за ним повторили, а когда Эйджиро мотает головой, то начинает битву за сохранность его здоровья. Только вот покрытые лаком красные волосы не хотят прятаться под капюшон, а потому всё, чего Каминари добивается — испорченной причёски своего… ладно, чёрт побери, не друга, но им слишком неловко называть себя парочкой даже мысленно. Парню своему он причёску испортил, парню. И эта мысль греет где-то в районе желудка.       Только вот как это ни называй — всё равно получается одно и то же. Получается исключительно чёртова романтика, потому что они уже вдвоём идут во всю ту же кофейню, в которой девушка с миловидной улыбкой без труда узнаёт Киришиму и молчаливо его поддерживает. Она видит их — безумно счастливых, влажных от растаявшего снега и улыбающихся так сильно, что непонятно, как у них ещё не свело скулы. Они берут два кофе — два точно таких же, какие брал Киришима — а потом садятся за один из отдалённых от входа столиков. И их обоих наконец-то разрывает: они шутят, смеются, рассказывают, как прошла встреча с родителями, что успели переделать за день, что, как, почему… и смотрят друг на друга с невыносимой нежностью, иногда прикусывая губы, чтобы не выкрикнуть что-то нелепое и глупое, хотя они за время своей дружбы, не-совсем-уже-дружбы и совсем-уже-не-дружбы успели рассказать друг другу слишком много глупостей. А простая фраза «я скучал» кажется нелепой. Как… странно!..       Но, может, говорить эту фразу и не стоит? А может, стоит сказать её как-то иначе? Они нервно кусают губы — не чужие, свои пока что, а потом выдают как-то слишком синхронно:       — Завтра встре… — смотрят друг на друга ошалело, а потом спустя пару секунд заканчивают: -…тимся?       И смеются. Пинают друг друга под столом в коленки, заставляя сам стол шататься, а кофе нервно волноваться в стаканах. Смеются, улыбаются и чувствуют, как к горлу подступают эти безумно нежные чувства и слова, которые разрывали лёгкие и почти взорвали их обоих. Только вот сказать их сил всё равно не находится: они и так были сказаны, да и не по-мужски это — признаваться в любви тысячу раз на дню. Хватит сердечка после пожелания спокойной ночи, хватит смайлика с поцелуем, хватит поцелуя на прощание, а потом сказанной слишком сипло фразы: «Может, зайдёшь?» — и такого же сжатого и неловкого кивка. Это всё слишком впервые, это слишком неловко.       Это слишком хорошо, и вечером оба наконец взрываются, зажимая друг другу губы, чтобы родители Киришимы, ушедшие спать, не услышали, насколько сильно они друг по другу соскучились меньше чем за день.       Это слишком хорошо, и до самого утра они смотрят какие-то смешные фильмы про Новый год и целуются, прижимаясь друг к другу под одеялом.       Это слишком хорошо, и улыбку сорвать с лица не получится никаким образом.       Это слишком хорошо. Настолько, что под утро слова находятся сами собой и вырываются из груди против воли. Одинаковые и слишком нежные. Такие, какие произносить не шёпотом и не засыпая как-то и не по-мужски даже… так думает Киришима, так думает Каминари, но что поделать, если всё уже было сказано?