По старинке

      Киришима нервно отряхивается от снега — в их городе такие метели действительно редкость. Нет, зимой, конечно, периодически бывает снежно, но чтоб так… У Киришимы снег забился и в сапоги, и под куртку — вообще везде, куда мог. А ещё хуже было то, что дороги замело от слова «совсем». Ни проехать, ни пройти. Ему до дома помогло добраться так быстро только то, что у него офис находится не так уж и далеко, пешком дойти можно даже под снегопадом. Дороги, конечно же, чистились, но снег, кажется, падал всё обильнее и обильнее с каждой минутой.       Щёлкает выключатель, и комната заливается мягким желтоватым светом. Киришима скидывает уличную одежду и запускает руку в волосы, отмечая, что лак всё-таки хороший, потому что даже в таких условиях держал причёску как надо. Только вот всё равно есть ощущение, будто у него голова устала. Да чего тут таить — у него всё устало, потому что и сам он устал до невозможности. Как в моральном, так и в физическом плане. Сейчас ему хочется только одного: принять душ и свалиться на кровать до завтрашнего утра. А ведь завтра выходной…       «Наконец-то», — мысленно тянет Эйджиро и плетётся в комнату, где находит полотенце и оставляет одежду.       «Чёрт!..» — мелькает в его сознании, когда он видит календарь. Сегодняшний день отмечен красным кружочком, как и ещё некоторые дни в этом месяце. В прошлом, конечно, их было больше, но сейчас новогодняя кутерьма, и выходных у всех по минимуму… И Мидория, выходные дни которого отмечены красным, не исключение. Точнее, даже не просто выходные дни, а совпадающие дни перед выходными. Так получилось, что графики у них состыковываются очень редко, а потому Киришима отмечает дни, в которые они могут встретиться у кого-то дома, на календаре.       Теперь уже щёлкает переключатель где-то внутри Киришимы — мысли мечутся в безумном ритме, он переполнен энергией, и он буквально летит в душ, едва не сшибая ничего на своём пути. Как он только мог забыть?! Бьёт себя по лбу и очень быстро забирается в душ. Изуку может задержаться из-за проблем на дорогах, но почему-то у Эйджиро создаётся чёткое ощущение, что этот парень прибудет ровно в срок — он никогда не опаздывает. Ну или старается не опаздывать. Таков он — герой Деку.       А Киришиме становится с каждой минутой всё страннее и страннее, он, вроде бы, и счастлив до безумия, что снова встретится со своим парнем, а вроде бы и нервничает, что может заставить того ждать у входной двери. Да и не только по этому поводу он нервничает. Мидория ведь с работы, как и сам Киришима, но кто знает, успел ли тот поужинать? А если нет? То надо успеть хоть что-то приготовить, а времени осталось фиг да маленько. И Киришима ещё готовить не умеет. По этому поводу он переживает каждый раз, потому что дома у Изуку его всегда успевают каким-то образом накормить, а он сам может, ну… чего-нибудь на хлеб положить и рис сварить. И всё. Ну, ладно, он утрирует, но из того, что можно сделать быстро — это всё, на что он способен.       Отросшие волосы, покрытые качественным лаком, не хотят отмываться, на них приходится тратить времени больше, чем на всё остальное тело, но Киришима думает, что это даже к лучшему, потому что уж больно нравятся Изуку его мягкие и чистые волосы. От мыслей о том, как как всегда нежно будут перебирать мозолистыми и ласковыми пальцами, тело пробивает дрожь — Киришима ждёт не дождётся встречи.       А потом вспоминает, что у Мидории давно есть ключи от входной двери. И с души вроде бы и падает камень, создаётся ощущение, что можно расслабиться под тёплыми струями воды и провести в душе времени больше, чем необходимо, но какие-то силы заставляют его двигаться и что-то делать. Он выбирается из душевой, наскоро вытирает голову, натягивает привычную домашнюю пижаму и начинает метаться по квартире с мыслями: «Что делать сначала? Куда делись тапочки? Где его кружка?» Киришима не дружит с порядком.       Он успел непонятно куда заныкать и домашние тапочки, которые сам же и подарил Изуку на какой-то праздник, и его кружку — тоже купленную специально. И куда — не знает. Начинает вихрем летать по дому, искать потери, параллельно распихивая вещи по укромным местам, чтобы создать хотя бы иллюзию уюта и порядка. А потом вспоминает, что новый год скоро, и вряд ли они сам праздник смогут вместе провести, да и встретиться до него не выйдет. И надо было вроде подарок приготовить — до Киришимы это доходит только сейчас. Он сходит с ума и хватается за ещё влажные волосы, тянет их в разные стороны и думает только о том, какой же он всё-таки придурок и раздолбай. И как его такого любят?..       Ладно, сейчас не время загоняться по собственным недостаткам, Киришиме этого хватает и ночами наедине с собой, когда Изуку рядом нет. Сейчас время выдохнуть, расчесаться и, хотя бы поставить чайник, чтоб заварить какао. Изуку очень любит какао. Только его обычно с зефирками пьют, а их дома у Эйджиро не водится. Наверное, ему стоило готовиться к встречам лучше, но вызовов за последние дни было столько, что он толком о себе забывать стал.       Киришима только нажимает на кнопку на чайнике, как слышит скрежет поворачиваемого в замке ключа. Ну всё. Он ничего не успел. Разве что доходит до прихожей и припадает плечом к стене, улыбаясь и разглядывая не менее уставшего Мидорию, который тоже отряхивается от снега и выглядит безумно запыхавшимся. У Эйджиро в груди сразу как-то теплеет, просыпается какая-то безумная нежность, которой так и хочется поделиться. И он делится, нападая на Изуку со спины, сжимая ещё даже не разувшегося парня в ужасно крепких объятиях и крича шёпотом на ухо:       — Добро пожаловать домой!       И смеясь.       — Д-дурак! — испуганно бурчит Изуку, дуясь и краснея, но из объятий не вырываясь. Это было слишком неожиданно, а у него внимание расфокусировано после тяжёлого дня, он тянется рукой к красной голове Эйджиро, проводя пальцами по ещё влажным прядям. — Ну вот что я тебе говорил! Почему ты нормально не сушишь волосы?!       — Хэй, — тут же реагирует Киришима, подаваясь головой к руке и выдыхая парню в шею. — Я торопился.       — Куда ты торопился, а? — Изуку изворачивается так, что теперь стоит лицом к лицу с хозяином квартиры.       — К тебе, вообще-то, — дует щёки Эйджиро, а Мидория только смеётся и тянет его за них.       — Дурак!       Ему всё-таки позволяют разуться и обуться в едва найденные под кроватью тапочки. Да и чайник щёлкает на кухне, куда пулей улетает Эйджиро.       Изуку проходит по коридору, будто осматривает, что изменилось. Ничего не меняется: двери в комнаты на распашку, а потому даже из коридора можно увидеть, как из шкафа торчит рукав толстовки, а из-под шкафа торчит носок. Даже мило как-то. По-домашнему. Сам Мидория больше привык к порядку, но за нелюбовь к уборке парня своего упрекать не может — это же так мило, когда Киришима пытается спрятать вещи, но ничего не успевает.       Дойдя до кухни, до которой ему крайне редко удаётся дойти именно вечером, а не утром, Изуку садится за стол и, немного подумав, достаёт из рюкзака коробку печенья — всё, что он успел купить сейчас. Киришима оборачивается, вскидывает брови, хлопает глазами — увидел то, чего не было раньше, сонно трёт лицо, а потом заливает порошковую основу «какао» кипятком. На настоящий горячий шоколад у него нет ни времени, ни сил, а поэтому придётся обойтись простым растворимым. Изуку, вроде, даже и не против, улыбается, греет озябшие руки об чашку, смотрит так… тепло и по-домашнему, что Эйджиро сам не замечает, как оказывается уже сидящим напротив, как рассказывает о том, что произошло за время, что они не виделись…       — Сам-то как? — Киришима протягивает руку вперёд и тыкает веснушчатую щёку Мидории пальцем. Тот будто оживает, начинает дуть их, будто специально, а потом сам смеётся и как-то отмахивается, будто всё в порядке. А Киришима знает, что ничего не в порядке, он видел трансляции боёв, знает, как тот лезет из кожи вон, чтобы успевать всё и везде — он ведь метит на место символа мира, ему ведь нужно выкладываться на сто пятьдесят процентов. Киришима и сам хотел рваться в топы, но понял, что просто не вытягивает этого, а потому болтается где-то посередине. И смотрит без зависти на уставший вид своего возлюбленного, периодически ловя себя на мысли, что ему хотелось бы спрятать того от всего мира, защитить от опасностей и напастей.       — Устал? — Эйджиро улыбается, но, когда Изуку пытается отрицать этот очевидный факт, суёт ему в рот печенье, чтобы заткнуть. Вопрос был риторический, ответа не требовал.       Как-то слишком быстро какао заканчивается, как и темы, которые можно обсудить. А Изуку из рюкзака достаёт бутылку вина. Эйджиро не любит вино, он вообще пить не любит, а Изуку… а Изуку пить не положено по статусу, но это не мешает ему периодически расслабляться подобным образом. И сказать ему «нет» не поможет уже хотя бы потому, что он очень редко себе такое позволяет, а зовёт кого-то разделить с собой алкоголь и того реже. И Киришима соглашается, доставая бокалы, которые ему сам Изуку, кажется, и подарил однажды.       Оглядываясь на свою жизнь, Киришима думает, а как давно они с Мидорией-то в таких отношениях? Как давно они вот так просто проводят вечера вместе, как давно стали дарить друг другу полезные подарки? Как давно стали частью друг друга? Кажется, с момента выпуска прошла вечность, но эта вечность умещается в три года. Всего три года. А когда они сошлись? Кажется, где-то на третьем году обучения. Тогда произошло так много всего, что словами-то не описать. И Эйджиро не описывает, вспоминая только то, как они впервые с Изуку напились на новогодней вечеринке. После неё, кстати, оба «поклялись», что ни капли в рот больше брать не будут. Ага, так им и поверили. Хотя… нет, это было слишком комично. И, отхлебнув из своего бокала, Эйджиро подал голос:       — Помнишь тот год?.. — и говорить о том, «какой именно» год, не имеет смысла.       — Конечно! — в своей привычной манере и с улыбкой на губах выдаёт Изуку, а потом прикладывает ладони к разом покрасневшим щекам.       Конечно, Эйджиро, который пьяно смеялся и лез к Деку с криком «лучший мой подарочек — это ты», забыть невозможно. И Деку, который даже и не отбивался, когда его целовали прямо под ёлкой, тоже проблематично вычеркнуть из памяти. Да и незачем.       Почему именно Изуку? Киришима толком не помнил, но, вроде, ему очень и очень нравилась его целеустремлённость и мужественность. А ещё безграничная доброта, альтруизм и всё-всё, что обычно есть у героев. Ну, и тело. На которое у него периодически вставал в душевой. Но он упорно это скрывал, поэтому тайну, вроде как, удавалось сохранить. Наверное. Киришима толком не помнит, когда именно ему стал необходим Мидория. Именно рядом с ним, именно в непосредственной близости. В принадлежности. Киришима хотел им обладать, и он своего добился. Может, ему повезло, а может, так судьба распорядилась — чёрт его знает. Но поцелуи под ёлкой — единственное, что они смогли вспомнить, проснувшись липкие, помятые и потные в одной кровати.       Смущение, неловкость, попытки извиниться — всё это как-то постепенно сошло на «нет». Плавно, медленно и неторопливо. Прямо как первый сознательный поцелуй, случившийся тем же утром по инициативе Изуку. Тот краснел, боялся, нервничал, а Эйджиро улыбался во все тридцать два и целовал-целовал-целовал, безумно радуясь всему.       — Я тоже помню, — улыбается Киришима, допивает в один глоток всё содержимое своего бокала, чувствуя прилив сил. Глупо. Главное не напиться ещё сильнее, а то вдруг всё забудет завтра напрочь. — Слу-ушай. А ты в новый год же не свободен, да?       Мидория мешкается, прикусывает губу и смущённо отвечает:       — Нет, к сожалению, там больше некому выходить на патруль… — он мямлит, трёт рукой заднюю сторону шеи, сглатывает, тушуется, ищет пути отступления.       — Да я тоже не выходной, чего ты, — Киришима встаёт и обходит стол вокруг. — А давай тогда сегодня отпразднуем, а? Как тебе идейка?       Изуку смотрит на него и теребит пальцами рукава рубашки. В его бокале осталась где-то половина, что для такого человека как он — вообще ничего. А вот Киришиме явно уже «хорошо». И Мидория соглашается, опуская взгляд и кивая. Мол, да, он согласен отпраздновать новый год сейчас, к тому же, та новогодняя вечеринка была примерно в то же время, но несколько лет назад.       — Только у меня… нет подарка…       Изуку прикусывает щёку изнутри и начинает упорно думать.       — А у меня тоже, — Киришима аккуратно отставляет в сторону бокал, кладёт руки на плечи задумавшемуся Мидории, привлекает его внимание и резко дёргает на себя, заставляя встать. — Пошли. Ты всё ещё остаёшься лучшим подарком.       — Но ведь так нельзя! Праздник же!       — Ой, да забей!       Киришима смеётся, тянет Мидорию на себя, а потом сам не понимает, как оказывается прижатым к стене в коридоре. Спина ноет от глухого удара, затылок — от звонкого, волосы придавливаются спиной — надо бы постричься — а вот дальнейшее перекрывает предыдущее: Изуку лезет целоваться. Это не имеет ничего общего с тем, как они смущённо целовались, когда только начали встречаться, тут у них за плечами не один год периодической практики. И Изуку целуется, наверное, как бог. Хотя, он всё делает как бог, даже трахается, когда Киришима не против побыть снизу. Только вот сегодня он явно против, а потому приходится перехватить инициативу, вцепившись пальцами в жесткие и кудрявые волосы, оттянуть их назад и воспользоваться своим преимуществом в росте. Киришима всё ещё прижат к стене, но вот ноги не держат уже Мидорию. Потому что если тот целуется как бог, то Эйджиро лучше бога.       И у обоих шальная мысль: «лишь бы дойти до ванной» — мелькает в голове в одно и то же время. Только сперва Киришима тянет вверх рубашку парня, которая ему, если честно, надоела. Как смеют какие-то рубашки мешать ему дотрагиваться до этих шикарных мускулов? И, не заботясь о сохранности одежды, он дёргает её вверх, оставляя на Изуку только крепко застёгнутые манжеты, за которые потом и подцепляет, заводя руки наверх и влажно касаясь губами шеи. «Чёрт, вкусный», — мысленно шепчет Эйджиро и тут же прикусывает нежную кожу. Деку вскрикивает, прикусывает губу и задыхается — шея его слабое место, а если его ласкают, не позволяя сопротивляться, то он весь становится сплошной эрогенной зоной. И Киришиме это известно. И, собственно, больше никому, кроме Киришимы.       Киришимы, который подхватывает Мидорию под ягодицы, заставляя обнять себя ногами за бёдра, а потом, понимая, что, может быть, взялся за нечто непосильное, тащит того в комнату, заваливаясь на предусмотрительно разобранную кровать. Дыхалка сбилась, но не сильно, всё тело ощущается слишком ярко ещё и от того, что Киришима трётся своим пахом об пах Мидории. И его с этого конкретно ведёт. Он толкается, скользит сквозь слои одежды, и удовольствие прошибает его насквозь, растекаясь от паха вдоль позвоночника, охватывая шею и забираясь в каждую клеточку его тела. Мидория откидывается на подушки, закрывает рот ладонью, стонет и пытается двигаться навстречу, что делать сложно, будучи прижатым к кровати. А Киришима — почти что гора мускулов — не самый лёгкий человек во вселенной. Особенно сейчас, когда они устали и просто сходят с ума.       Сдерживаться не получается.       Эйджиро тянется за поцелуем, прижимает Изуку за запястья к кровати, фиксируя их у того над головой, а потом целует, прикусывает губы — не до крови, но всё же — спускается ниже, облизывает линию подбородка и очерчивает губами кадык. Его плавит со вкуса кожи Изуку, а Изуку плавит с этих прикосновений. Киришима знает всё, что надо делать, и не принимает отказа. Совершенно не принимает. Он спускается влажными поцелуями по груди, не акцентируя на ней внимание — у Мидории не чувствительные соски, их возбуждать нужно часа два-три, поэтому сейчас лучше пойти более простым путём — сжать ладонью через джинсы напряжённый член и начать его аккуратно и, можно сказать, бережно массировать. А потом расстегнуть ненужную деталь одежды и всё-таки дорваться до полностью обнажённого (исключая оторванные манжеты на запястьях) Мидории.       От вида тела любовника Киришиму снова начинает вести, он притрагивается губами к едва отросшим волосам на лобке, прихватывает их губами, усмехается, что они не такие уж и жёсткие, гладит пальцами крепкие бёдра, слегка царапает и их ногтями. Руки Изуку уже давно свободны, но он использует их только чтобы сжимать в пальцах одеяло и простыню, совсем не для того, чтобы отталкивать Эйджиро или сдерживать стоны. И за первое, и за второе, можно получить по заднице, а у Бунтаря рука ой какая тяжёлая.       — Ну, с новым годом, — смеётся Киришима куда-то в член своему парню, а потом прихватывает его губами, обводя языком по кругу. Поднимает глаза и видит, как дрожат у Изуку брови, как напряжено всё его тело… и тут же насаживается ртом глубже. Заставляя парня под собой вскрикнуть и выгнуться. Ему хорошо. Ему чертовски хорошо. Он сходит с ума, понимая, что, если Эйджиро сейчас не продолжит — все тормоза будут сорваны и он просто зароется пальцами в красные волосы, насаживая его глубже. Но Киришима продолжает — он выпускает орган изо рта, обводит языком уздечку и начинает быстро-быстро двигать ладонью по всему стволу, вбирая в рот головку и сдавливая её губами. Мидория под ним, кажется, умирает. Его выгибает, его плавит, его бьёт дрожь, а внизу живота эмоции скручиваются в тугой узел. По телу будто ток проходит, он стонет так, как, кажется, не стонал никогда — хотя ему кажется так каждый раз, а Киришима явно издевается, не вбирая до конца и сжимая руку у основания слишком сильно, заставляя хватать ртом воздух — явно наслаждается видом.       Изуку опускает взгляд и видит, что, да, чёрт побери, Эйджиро смотрит на него, смотрит и двигает губами по его члену, а потом прикрывает глаза и… господи, убирает руку с основания, насаживаясь полностью, заглатывая так, как может — а может он о-го-го как. Мидорию будто вышибло из реальности, он двинул бёдрами, толкаясь глубже, хотя, казалось, что глубже уже некуда, захлебнулся стоном и… и ничего — чьи-то цепкие пальцы снова сжали его член у самого основания. У Изуку перехватило дыхание, а потом он понял, что его уже переворачивают на живот. Мысли плыли непонятно куда.       И не только у Изуку. Сам Эйджиро едва не задыхался сам от того, какой раскрасневшийся и красивый его парень сейчас мечется под ним и ничего не может сделать, кроме как простонать что-то вроде: «Эйджиро… п-по…ж-жа…» — и захлебнуться стоном снова, оказавшись лежащим на животе под распалённым телом возлюбленного. Эти слова добили и без того потрескавшиеся рамки самоконтроля Киришимы, все ограничения были сорваны — ему сейчас до безумия хотелось трахнуть этого и без того затраханного Мидорию. Изуку был сейчас настолько расслаблен, что издевательства над ним были явно каким-то садизмом. Но кто сказал, что Эйджиро — не садист?       Эйджиро обожает издеваться над Изуку, когда тот ничего не может сказать. Вообще ничего. Он просто выгибается под настойчивыми ласками, просто пытается приподнять бёдра и ластится ими к горячим и грубым ладоням, стонет и кусает губы, расставляя ноги в стороны, открывая просто божественный вид на собственную задницу. Задницу, в которую так и хочется вцепиться зубами — эти округлые ягодицы, этот сжатый (до поры до времени) вход… ох, у Эйджиро конкретно сносит крышу каждый раз, когда он видит такого Изуку.       Поиски смазки и презервативов не занимают особенно много времени — они-то всегда на видном месте. А уставший Изуку, вожделеющий разве что разрядки, совершенно не может напрячься. Точнее, он напрягается, когда смазанный в пахучем лосьоне палец начинает оглаживать сморщенное колечко мышц, но стоит ему проникнуть глубже, как тут же расслабляется и даже пытается податься к нему — внутри всё горит, всё тело мелко подрагивает, и до безумия хочется уже большего. И нет, не второго пальца, почувствовав в себе который, Изуку захныкал, и даже не третьего, от которого он тонко вскрикнул и едва не кончил. Ему хочется почувствовать Эйджиро внутри себя, но тот будто нарочно мучает. Мучает и пережимает основание члена, не давая разрядки…       — Пожалуй!.. ста!.. — выкрикивает Изуку, когда уже совершенно не может. Он оборачивается, кусает губу, хнычет, выгибается в спине и весь дрожит. На тёмных ресницах застыли слезинки, а губы все искусаны напрочь — Эйджиро не может сдержаться и рывком выдёргивает пальцы из парня, максимально быстро вскрывая упаковку презерватива и раскатывая его по члену.       — Ну, с новым годом, Изуку, — Киришима пошлит, а затем толкается в разработанное тело, глухо простанывая что-то нечленораздельное. Ему безумно хорошо, он цепляется уплотнёнными пальцами за бёдра Мидории, оставляя на них глубокие кровоточащие царапины. И главное — тому всё нравится! Ему больно, но он совершенно не против такой боли, такой резкой и сладкой, такой безумной и выносящей мозг. Изуку плавится, не имея сил даже стоять на коленях — они разъезжаются в разные стороны, а пальцы никак не хотят сжиматься на простыне. Эйджиро держит затраханного любимого, уже подхватывая его за грудь и сжимая крепкие мышцы, натягивая на себя как только может и выдыхая что-то слишком нежное и приятное прямо на ухо, от чего тот захлёбывается стоном и, наконец-то, кончает, выгибаясь и упираясь затылком в плечо не прекратившего двигаться Эйджиро. Тот хрипит, чувствуя, как всё пульсирует вокруг его члена, сходит с ума, вгрызаясь в шею парня и кончая, глухо что-то выстанывая.       Шум в ушах Мидории сходит на «нет» слишком долго. Всё тело будто лишили костей и перемололи. У Киришимы почти та же ситуация — он едва смог привести себя и Изуку в порядок, прежде чем завалиться под одеяло в чём мать родила.       — И вот каждый раз так! — выдыхает Изуку, кутаясь в одеяло и притираясь к Эйджиро.       — Тебе что-то не нравится? — выдыхает тот, понимая, что ему настолько тепло, что даже жарко.       — Ну… как бы… это изматывает, — он утыкается носом куда-то в сгиб шеи парня, вдыхая запах его шампуня и пота.       — Завтра всё равно выходной, — пожимает плечами Киришима и усмехается. — Что-то ты хватку подрастерял, раньше мог о-го-го сколько раз за вечер, — он тормошит зелёные волосы, чувствует, как его дёргают за падающую на лицо прядь, смеётся, сжимает Мидорию в объятиях, а потом шепчет: — считай, это был твой подарок мне на новый год.       — Хэй!       Изуку безуспешно пытается вырваться и что-то возразить, только вот его уже никто не слушает. Раз празднуют новый год «по старинке», то надо соблюдать все каноны. К примеру, то, что Киришима почти сразу после секса отключается. Как и сейчас. А завтра они явно куда-нибудь пойдут. Может, в кино, а может и просто гулять. Обязательно купят друг другу что-то просто милое, а если повезёт, то даже и полезное. Но сейчас они празднуют новый год, как и в тот год, когда начали встречаться — спят рядом. Оба помнят, что секса не было именно в ту самую ночь, но оба делают вид, что «ничего не помнят». Сперва для того, чтобы был повод сказать друг другу «ну неси теперь ответственность», а потом просто для того, чтобы иметь право повторять «такое же» каждый год. Возможно, это слишком глупо, но они об этом не заморачивались, как не заморачиваются и теперь, трахаясь под новый год как по расписанию.       Им просто хочется. И никакие другие аргументы тут не работают.