Everything's the same, just a little bit broken.

Марина мертва, а Надя застряла в магазине, пытаясь убить муху, которая кружит вокруг яблок и апельсинов уже почти час. Через десять минут она просто позволяет этому быть, в конце концов, она знает, что она просто пытается занимать свой ум , игнорируя тот факт, что вместо этого она должна присутствовать на похоронах Марины. Это не сработало, поэтому она пощадила её. Она задается вопросом, что случится, если это будет другой день, и все еще будут живы, и не так сломлены, как сейчас. У нее были бы навыки, чтобы убить муху? Это уже не имело значения. Не нашлось бы ни одной мухи, которая оплакала их. Верно, не имеет значения, что она думает, что может случиться, или что не произошло. Имело значение только то, что Марине ударили по голове предметом, который она так ценила в прошлом, она могла сделать что-то ужасное (никогда не убивать), чтобы получить его в свои руки. Крылатая победа Самофракии должна была быть для нее. Предполагалось, что это будет прыжок вверх для мусульманской девочки подростка, за которой наблюдают больше из-за хиджаба, чем из-за внешности; это должно было дать ей новый путь в ее жизни, к жизни успеха, о которой большинство девушек, подобных ей, только мечтают. До сих пор единственной девушкой, которую она когда-либо видела, была ее сестра, и она даже не знает, где она; она могла быть мертва или процветать в большом городе, она предпочитала не думать об этом. Крылья победы превратились во тьму; поцелуй смерти. Самюэль только пробормотал: - Я это почувствовал. Больше ничего, после того как она впервые увидела его,как только появилась эта новость. Может быть, Самуэль тоже не посещал похороны. Он был, вероятно, опустошен; как и Лу, Андер, Карла, может быть, даже Поло. Она задается вопросом, какие у нее были отношения с Поло, он был спокойнее, чем обычно, более насторожен. Возможно, ему нет дела до Марины, и он впервые испытывает настоящую потерю, особенно сейчас, когда Карла бросила его. Это было слишком для всех, даже для нее. Она уже плакала однажды, и теперь она застряла в прилавке магазина, стараясь сохранять спокойствие, глядя на старушку, пытающуюся выяснить разницу между одной маркой чечевицы и другой. Трудно было думать об этом, особенно когда она думает о семье Марины, особенно о Гусмане. Она размышляет о двух галочках. Просмотрено в 8:31 вечера. Через минуту после того, как она отправила свои соболезнования. Она позвонила, он не взял трубку. Он все еще скорбит. Она не ожидала, что ему будет так больно, она думает о том, каково это - потерять Омара. Слова не могут описать то, что он чувствует в данный момент, полагает она. Если бы отец не сказал ей оставаться на месте, она была бы там через секунду. Он велел ей уйти к завтрашнему дню, но бесполезно спорить с ним о том, чем христианские традиции отличаются от мусульманских, и что к завтрашнему дню будет слишком поздно. Она оставалась на месте, бормотала небольшую молитву, когда была одна в магазине. Омара нигде не было видно, вероятно, подбадривал Андера. И это было нечестно, Марина была- нет, это ее друг, а Гусман ... ну, а он просто он. Он - тот, кого она волнует больше, чем она хотела бы признать, кто-то, кого она не хочет видеть в страданиях, кто-то, к кому она прибежит. Однажды Марина дала свое благословение Наде, она сказала, что, возможно, она была единственным человеком, который мог стоять рядом с ее братом. Обычно она возражала, но даже она могла выносить идею поцеловать его, несмотря на то, что это было неправильно. Она не любит его за острые ощущения, за жажду, за красивую внешность, она просто любит его, потому что, несмотря на различия, они более похожи, чем она может признать. - Мы с тобой… мы не такие уж разные, - однажды Гусман улыбнулся ей, сидя на знаменитой лестнице Лас-Энсинас. Все происходило в том зале с панорамными окнами: Поло, Карла и Кристиан бросали насмешливые взгляды друг на друга, Андер передавал скрытые тексты (вероятно, Омару) в свой телефон через свой шкафчик, Ника Самофракийская сверкала в небьющемся стекле в конец зала; и Марина, которая стояла рядом со стеклом и улыбалась им, делясь своими наушниками с Самуэлем, который ритмично постукивал ногой по полу. Надя уставилась на Гусмана с поднятой бровью. - Продолжай мечтать ... Может быть, мы амбициозны и целеустремленны, но в конце концов мы не разделяем одни и те же ценности. Тогда она продолжала пытаться бороться с этим, полагая, что, может быть, если она скажет это так резко как она могла, он перестанет пытаться дурачить их обоих. Но он все-таки продолжает. - Может быть, мы из разных религий, и что? Все они начинаются с одной основы. - Которой? Гусман потянулся внутрь своей рубашки и сжал руку на кресте. - Любовь, - пробормотал он так тихо, что это могло показаться признанием. Она смотрела на крест, глаза таяли под чистым золотом, из которого он был вырезан. Она помнит, что думала, как несправедливо было то, что Гусман мог скрывать свою веру под рубашкой и не испытывать чувства вины по этому поводу, но вскоре после того, как она уставилась на его глаза, весь негатив, вина и сожаление исчезли. Теперь, когда она помнила, он был прав. Итак, она взяла двадцатку из кассы и вышла из магазина, перевернув знак на "Закрыто". На ней были черные брюки и рубашка, но ее хиджаб все еще был розовым. Надеюсь, на эти деньги она сможет купить черный, и у нее останутся деньги на автобусные билеты. Дерьмо. - Надя! Что ты делаешь вне магазина? Отец не разозлился, просто удивился. Она посмотрела на евро в своей руке и обратно на отца: - Не было размена, поэтому я решила пойти попросить немного. Отец кивнул и протянул ей руку. - Не волнуйся,дай мне и я поищу. Надя попыталась улыбнуться, хотя потребовалось все, чтобы не вызвать слезы. - Спасибо, отец. Она вернулась на согретое место. Снова посмотрела на муху, которая теперь потирала свои ужасные руки на вершине груши. Она старалась не думать о Гусмане; надеясь, что он откроет дверь завтра, и это будет как месяцы назад, просто будет более сломленным, но не отдаленным. И она старалась не думать, что ее последний шанс увидеть Марину пропал; пытается забыть, что теперь она просто застряла в памяти на школьном танцполе, раскачиваясь в такт музыке.