Превращение

      Звуки битвы: выстрелы, крики, шипение и лязганье — все это уже давно стало привычным, совсем не пугающим для Акутагавы. Слушая песню сражения, Рюноске чувствовал изощренное удовольствие, осознавал, что он в своей стихии. Власть над Расёмоном давала эсперу огромное преимущество перед любым врагом, и каждый, кто сталкивался с Бешеным Псом, впоследствии лишь трепетал от страха.       — Ничтожные твари! — хохотал Акутагава, рассекая своими безумными лезвиями пространство. Как смеет Дазай говорить, что он недостоин, недостаточно силен? Хоть кто-нибудь из его врагов не обращался в бегство?       Разум практически отключился — остались только жгучая ненависть, ярость, отчаянное желание показать свое могущество. Рюноске перестал различать, где находятся противники, а где свои, он наслаждался свободой, упивался собственной силой.        Когда все закончилось, Акутагава почувствовал металлический привкус во рту и закашлялся. Глаза налились кровью, дышалось тяжело, и эспер едва мог прийти в себя, ведь битва все еще клокотала внутри.       — Каковы наши потери? — хрипло обратился он к Хигучи, ожидая, как всегда, четкого и услужливого ответа, но сегодня его не последовало.       Акутагава в ярости обернулся, собираясь отчитать своего телохранителя, как вдруг среди множества криков и стонов раненых различил знакомый голос. И не поверил своим ушам. С трудом разбирая дорогу, Рюноске двинулся туда, где, как ему казалось, должна находиться Ичиё.       — Хигучи! — недовольно позвал он. Почему она не отвечает?! Она что, не слышит, что он ее зовет?! Как смеет не подчиняться приказу! — Хигучи!       Акутагава обернулся: Ичиё сидела с открытым ртом, поддерживаемая двумя бойцами из Черных Ящериц. Рядом с ней на коленях стоял Хироцу и, по-видимому, зачем-то использовал свою способность. За его спиной Рюноске не мог разглядеть, в чем причина такого переполоха, но странная тревога кольнула сердце. Акутагава сделал несколько шагов вперед. Мимо него пронесся еще один боец, имя которого эспер плохо помнил, но, судя по обрывкам фраз, которые удалось уловить, он вызывал скорую. Что, черт возьми, происходит?!       — Хигучи! — снова рыкнул Акутагава. — Почему такой беспоря…       Рюро повернул голову, уставившись на начальника каким-то тупым, полуудивленным взглядом, и Рюноске, наконец, увидел огромную лужу крови, ошметки кожи и мышц и… Звуки резко вернулись в его реальность, и Акутагава услышал крик, который все это время игнорировало его сознание — это кричала от боли Хигучи.       Рюноске задышал быстрее, глаза сделались большими и влажными.       — Не смотри! — вдруг послышалось тихое, и Гин, незаметно подошедшая к брату, схватила его за руку и куда-то потащила.       — Что…       — Сейчас нельзя… потом… потом… — приговаривала она тоненьким голосом, забывая даже менять тембр. — Сейчас нужно к Мори…       Акутагава безуспешно пытался понять, что же случилось с Хигучи, и почему все вокруг так нервничают. Произошло что-то непоправимое — эспер понимал это — но никто ничего не сообщал ему. Они не имеют права! Он должен знать все первым!       Спустя несколько часов Гин позвала Рюноске — взъерошенного и растерянного в больничную палату. Хигучи была бледна, но, в целом, выглядела как обычно, но что-то все равно не давало Акутагаве покоя. До тех пор, пока он не сфокусировался и не увидел…       — Что это? — спросил Акутагава отвратительным высоким фальцетом. — Что это такое, Хигучи?       — Это пустяки! Просто царапины, все заживет! — затараторила девушка, старательно пряча глаза.       Не осознавая, что делает, Рюноске вытянул руку, словно желая коснуться подчиненной, но так и застыл, скованный паникой.       — Где она? Я спрашиваю: где она?! — прошипел Акутагава.       — Босс, — выступил вперед Хироцу, который, как оказалось, все это время был тут.       — Где твоя рука?! — завопил Акутагава.       «Уведите его!» — послышалось откуда-то сбоку. Рюноске снова куда-то поволокли; он упирался, продолжая кричать, но даже и не подумал использовать способность. Неожиданно прямо под самым ухом раздалось: «Это из-за лезвий Расёмона Хигучи потеряла руку»…       Час спустя Акутагава обнаружил себя в своем кабинете, сидящего на столе и хохочущего жутким смехом человека, близкого к тому, чтобы сойти с ума. «Это из-за Расёмона», «Хигучи», «ты виноват», «ты виноват, все из-за тебя». Рюноске не знал, что ему делать дальше. Раньше он никогда не задумывался о том, что способен причинить вред не врагам, а своим подчиненным и, что самое страшное, своему телохранителю.       «Этого не могло произойти с Хигучи! Только не с ней! Она же… никогда не была слишком умелой… стоит постоянно у меня за спиной, она знает, чего ей не стоит делать… Как же так? Ведь я не хотел! Я не знал…» Ужас от случившегося полностью сковал Акутагаву, но факт оставался фактом: теперь Хигучи калека, и это — его вина, потому что он не смог вовремя взять Расёмона под контроль.       В дверь постучали, и в кабинет прошел Хироцу.       — Ну как? — низким голосом выдавил Рюноске, во все глаза глядя на Рюро. Пусть он скажет, что ему всего лишь привиделось. Но Хироцу молча разглядывал начальника, словно не зная, что сказать. Наконец он произнес, тщательно подбирая слова:       — Я знаю, вы потрясены… Как и мы все…       Рюро запнулся, и Акутагава опустил голову, пряча лицо в ладонях — ему до сих пор сложно было поверить.       — Сейчас… она в порядке.       Рюноске издал звук, похожий на вой раненого животного. Как Хигучи может быть в порядке, когда из-за него она…       — Вот, возьмите, — Акутагава услышал стук стекла о деревянную поверхность стола: Хироцу поставил рядом с ним большую бутылку, наполненную темной жидкостью. — Говорят, это помогает.       Эспер поднял мутный взгляд на Рюро, который, кажется, за день поседел еще больше. Разве может кто-нибудь помочь теперь?       Хироцу уже давно ушел, а Акутагава так и сидел на столе, не решаясь пошевелиться. Уже была глубокая ночь, но никто не смел мешать обладателю Расёмона, его кабинет обходили стороной, несмотря на то, что оттуда доносились странные звуки. Рюноске так и провалялся до утра — опьяневший от коньяка и отчаяния. Он катался по полу, рыдая и пытаясь унять страшное смятение, которое поселилось внутри.       Лишь через два дня Акутагава смог заставить себя прийти к Хигучи.       — Семпай, — поздоровалась она абсолютно обычным тоном, как будто ничего и не произошло.       Рюноске тщетно пытался различить ненависть или боль в ее голосе, сам он не способен был сказать ни слова. В замешательстве Акутагава принялся оглядываться и заметил на столе рядом с кроватью девушки лекарство. Рядом лежала записка, оставленная, видимо, доктором, в которой, как успел прочитать Рюноске, говорилось о том, с какой периодичностью и в каком количестве нужно его употреблять. Бутылочка с лекарством-обезболивающим была полной: видимо, Ичиё его не пила.       — Акутагава-семпай? — с дрожью в голосе позвала Хигучи. — Почему вы молчите?       Слова Ичиё заставили эспера нахмуриться. Что он может ей сказать? Извиниться? Признать, что он виноват? Порадоваться, что она не ненавидит его и не прогоняет? Рюноске с трудом сглотнул и, проигнорировав стул для посетителей, присел прямо на кровать. Хигучи тут же засуетилась, но Акутагава решил не обращать на это внимание. Он взял в руку ложку и накапал в нее несколько капель обезболивающего, согласно предписанию, а затем поднес к губам Ичиё.       — Тебе надо выпить это, — бесцветным голосом произнес Акутагава, стараясь не смотреть Ичиё в глаза. Но когда не смотрел, то его взгляд, помимо воли, падал, на замотанный бинтами обрубок. Рюноске почувствовал, как что-то сжалось в груди и горле, и его рука дрогнула, едва не расплескав лекарство.       — Я не хочу употреблять обезболивающее, оно притупляет реакции, — туманно отозвалась Хигучи. — Да и вообще, вам не обязательно это делать. Со мной все нормально. Доктор, если что…       — Пожалуйста, — мрачно сказал Акутагава, наконец, подняв глаза на своего телохранителя.       Ее лицо было абсолютно спокойным, но Рюноске подозревал, что девушка с трудом сдерживает боль, чтобы казаться перед ним стойкой и достойной доверия. Он прекрасно знал это ее выражение лица. От мысли, что даже сейчас Хигучи делает все для того, чтобы он не думал и не беспокоился о ней, Акутагаве захотелось сильно избить и изуродовать самого себя.       Поняв, что спорить бесполезно, Ичиё чуть приоткрыла рот и позволила напоить себя обезболивающим. Несколько минут они сидели в молчании, и Рюноске с завидным упорством разглядывал складки на своих брюках. Поза, в которой он сидел, уже давно требовала сменить положение, но эспер не шевелился.       — Акутагава-семпай? Что-то случилось? — спросила Хигучи.       Уголок рта у Рюноске резко дернулся. Действительно, что же такого случилось?! «Нельзя срываться на нее сейчас! Нельзя! Это я виноват, я не имею никакого права…» Акутагава медленно потянулся и взял в свои ладони здоровую руку Хигучи. Он принялся водить пальцами по ее коже, от чего девушка слегка вздрагивала и как будто пыталась отнять руку. Да, на ее месте Акутагава бы тоже хотел избавиться от мерзких прикосновений такого чудовища. Но неожиданно Ичиё хихикнула, и Рюноске чуть не подскочил.       — Что такое?..       — Щекотно, — улыбнулась Хигучи и почти невесомо сжала своими пальцами его пальцы.       Акутагава не мог поверить своим глазам: Хигучи не только не отталкивает его, но и хочет успокоить, хотя по логике все должно быть наоборот. «Смотри! — велел он себе, продолжая гладить ее руку. — Каждая царапина, каждая мозоль — это твоя вина. Это ты в ответственности за каждое ранение. Это все ты сам сделал с ней».       — Я… — в горле пересохло, а слова, которые хотел произнести Акутагава, испарились из головы. В груди было очень больно. — Я бы хотел как-то это исправить. Но я не могу.       Должно быть, эта боль отразилась у Рюноске на лице, потому что Ичиё вдруг смело сжала его ладонь и сказала твердо:       — Вы ни в чем не виноваты. Такое невозможно предсказать. На поле боя никто не может быть в безопасности — тем более телохранитель. К тому же… Я всегда знала, что за право быть рядом с вами нужно будет однажды заплатить…       — Как ты можешь… Как ты можешь говорить сейчас… о любви! — взревел Акутагава. — Ведь я искалечил тебя! Из-за меня ты…       — Это ничего не меняет, Акутагава-семпай! Правда! — горячо заверила Ичиё, и Рюноске не выдержал.       Одним стремительным движением Акутагава обнял Хигучи, прижимаясь губами к ее шее.       — Прости меня, — выдавил он. — Прости меня… Прости меня! Пожалуйста… я не хотел, я не знал…       Его плечи уже давно тряслись от рыданий, а Хигучи все продолжала гладить Акутагаву здоровой рукой по спине, конечно, не подавая вида, что ей тяжело дышать, потому что он обнимает ее слишком крепко.       — Я просто чудовище, — из последних сил прошептал Рюноске. — Ты должна хотеть прогнать меня.       — Я хочу, чтобы вы никогда не уходили, — тут же отозвалась Ичиё.       Акутагава знал, что Хигучи всегда была влюблена в него, но не ожидал, что ее чувства останутся неизменными даже после того, что он сделал с ней. Такая преданность… Должно быть, она и правда очень любит его. Любит отвратительное чудовище…       — И вы не чудовище, и вы не ужасны, — словно прочитав его мысли, добавила Хигучи.       — Тебе сейчас должно быть очень больно, — пробормотал спустя некоторое время Акутагава.       Раньше он никогда не задумывался о том, что его телохранитель может испытывать боль, страх, отчаяние. Рюноске казалось, что только он — отверженный и несчастный, потому что человек, к которому он был привязан всем сердцем, предал его. Но вот Акутагава сидит, обнимает Хигучи, и она пытается успокоить его, уверяя, что преступление, которое он совершил — вовсе не преступление.       Наконец, они разжали объятия.       — Вам нельзя быть здесь в таком виде, — сказала вдруг Ичиё, и, прежде чем Рюноске успел открыть рот, пояснила: — Нужно снять ваш плащ и надеть больничный халат.       Акутагава готов был выкинуть свой плащ в окно.       — Скоро часы посещений закончатся, — с грустью в голосе пожаловалась Хигучи. — Скорее всего, вас попросят уйти…       Эспер подарил ей взгляд, который ясно говорил о том, что если кто-то и заставит его уйти, то только она сама.       — Где там эти халаты? — хмуро поинтересовался Акутагава. — Пусть дают их сюда. Я… останусь здесь надолго.