abyssus

Первая татуировка, которую делает Кит, носит имя «Джеймс», и набивает ее он тогда, когда чертов Гриффин начинает ныть, что не видит какой-то отдачи в чувствах от него. Кит зло рычит на него – мол, какие тебе нужны доказательства, если я до сих пор терплю тебя? – и, плюнув на все, не находит какого-то лучшего варианта, кроме как сделать татуировку с его сраным именем. Это банально и тупо, но Кит давит из себя – наверное, выходит жалко и почти не искренне – слова «люблю тебя», а Гриффин не верит и ловит его на полулжи. Он приходит в салон на нервах, не обращая внимания на вывеску и не зная об этом месте ровным счетом ничего, просто надеясь, что Гриффин отстанет от него на добрых несколько месяцев, периодически любуясь заклейменным Китом. Салон небольшой – размером почти как комната, в которой жил Кит, пока учился в Гарнизоне – и в нем едва-едва влезают необходимые вещи. Стены обклеены какими-то плакатами с рок- и метал-группами, фотографиями счастливых обладателей тату, сделанных в этом салоне и какими-то почетными наградами. Единственный мастер в салоне занят, а парень за стойкой просит подождать немного. Кит недовольно фыркает – словно боится за время ожидания растерять весь энтузиазм – и плюхается в продавленное кресло у входа. Он бросает косой – и скептический – взгляд на журналы на столике около него, выпущенные, наверное, вечность назад, и обращает свой взор на мастера, сидящего к нему спиной. Широкие плечи, накаченный торс, крепкие мышцы – удивительно, как черная футболка не трещит по швам, когда тот двигается, – удивительно высокий рост, черная копна волос, и Киту кажется, что у этого парня определенно нет отбоя от девчонок с таким-то аполлоновским телом. Обе руки прямо до шеи забиты какими-то замысловатыми цветными сюжетами, и Киту почему-то становится интересно, значат ли они что-нибудь особенное для мастера или это банальная эстетика. Он ухмыляется, вспоминая Гриффина – тощего, но поджарого и по-своему красивого и привлекательного, – и думает, что тому тоже неплохо было бы подкачаться, хотя ему и не стать таким же привлекательным как этот Аполлон. Аполлон – так его прозывает про себя Кит – заканчивает и дает еще какие-то советы миловидной девушке, так и не сумевшей оторвать взгляд от его работы на своей талии. У него – как и ожидалось – оказывается чертовски приятный низкий бас, и Кит, наверное, отдал бы что угодно, если бы такой голос позвал – простонал на пике наслаждения – его по имени. Но это все мысли – грязные, нехорошие, нечестные по отношению к Гриффину, – и Кит, конечно же, никогда не решится на какую-то интрижку на стороне. Мастер оборачивается к нему, и Кит даже не сразу понимает, что обращаются к нему, потому что просто зависает, глядя на раскосые черные глаза, красиво очерченные скулы, волевой подбородок и притягательные тонкие губы, изогнутые в доброй улыбке. Кит резким движением подскакивает и усаживается в кресло около Аполлона, подставляет тату-мастеру руку и бросает короткое: «Джеймс. На запястье. Не слишком большую». Он старается не смотреть на Аполлона, боится потерять самообладание и пробормотать что-то вроде «Вырежи на моей коже свой номер телефона и имя». Кит делает вид, будто плакат на стене с каким-то белобрысым парнем с гитарой гораздо интереснее человека – натурального Аполлона, – набивающего у него на руке «Джеймс». – Твое имя? – спрашивает Аполлон, чем-то шелестя. – Парня, – коротко отвечает Кит и только потом понимает, что мог нарваться на гомофоба. – Понятно, – только и отвечает Аполлон, и Кит готов поклясться, что тот улыбается. – Любовь на века? – Может быть. Не знаю. – Тогда может не стоит? – и вопрос Аполлона звучит, как провокация. Кит оборачивается к нему и чертовски, чертовски жалеет об этом, потому что тонет в черном омуте глаз Аполлона и в его доброй нежной улыбке, предназначенной для незнакомца. Кит чувствует себя последней шлюхой, скользя взглядом по его губам, и думает, что если Аполлон попросит, то он будет готов отдаться ему даже здесь и сейчас. – Лучше жалеть о том, что сделал, чем о том, чего не сделал, – отвечает Кит с какой-то смелой, нагловатой улыбкой. – Набивай уже. Аполлон усмехается, пожимает плечами и приступает. Пока он наспех рисует эскиз, крутит, вертит его на руке так, чтобы Киту понравилось, и обрабатывает кожу, Киту удается спросить будет ли сильно больно. Его злейший друг Лэнс – собственно, он и подбил его на идею с тату, – сделавший парные тату со своей девушкой, расписал сам процесс чуть ли не на подобие Геенны огненной. – Ну, знаешь, – говорит Аполлон, – просто представь злую кошку, скребущуюся когтями. Очень злую кошку. Кит смеется, хотя шутка донельзя глупая. И шутит в ответ также глупо, когда Аполлон начинает набивать треклятое имя его парня: – Это чертовски злая кошка. Но мастер улыбается – так, словно шутка действительно хорошая, – и Кит не может ни на что смотреть, кроме как на его сосредоточенное лицо. Вблизи он кажется еще краше и мужественнее, чем представлялся Киту, когда тот смотрел – пожирал взглядом – его широкую спину. Пальцы у него длинные, красивые, а ладони большие – такие, что одна может с легкостью обхватить обе руки Кита, если тот захочет – и мягкие. Кит бесстыдно рассматривает каждый мускул на лице Аполлона, каждую черточку, словно напитывается его образом, и только потом успевает порадоваться, что парень за стойкой что-то сосредоточенно читает. – Нравится? – вдруг спрашивает его Аполлон, а Кит даже опешивает от этого вопроса и не сразу понимает, о чем тот говорит. – Нравится, – отвечает он как-то двусмысленно и только потом опускает глаза, чтобы посмотреть на растекшуюся, размазанную по руке краску, под которой вырисовывается «Джеймс». – Я рад, – улыбается Аполлон, подтирая, дезинфицируя руку. – Обычно кто-то приходит с определенной идеей и выбирает что-то из каталога. Очень редко что-то делаю по своим собственным эскизам. – То есть я почти что избранный? – шутит, хотя, скорее, бессовестно флиртует Кит. Из-под руки Аполлона выходит что-то невероятное – самому Киту нравится рисовать и выходят очень даже неплохие эскизы, поэтому он может судить достаточно объективно. Он и не мог подумать, что простецкое имя «Джеймс» может выглядеть так красиво, написано почти что каллиграфическим почерком, но не по-девчачьи витиевато. – Можно сказать и так, – отвечает Аполлон, и у Кита в этот момент горит не только лицо, но и уши. Теплые руки в перчатках совсем скоро соскальзывают, мастер улыбается, глядя на свою работу, и ожидает окончательного вердикта Кита. Кит же – со всей своей театральностью – критично осматривает татуировку, а потом говорит: – Она потрясающая. Набьешь мне имя следующего парня? Он даже не успевает прикусить язык, и слова сами собой срываются с его губ. Он, наверное, теперь выглядит в глазах Аполлона каким-то ветреным и легкомысленным, но тот снимает перчатки и со все такой же теплой и приятной улыбкой отвечает: – Если ты успеешь сменить его до конца вечера, то да. Это мой последний день. Кит хочет попросить вырезать на своей коже его имя, но слишком хорошо знает, что всегда принимает необдуманные решения на горячую голову. Так он начал встречаться с Гриффином, так он решил сделать татуировку с его именем. Он видит в глазах Аполлона интерес и даже некоторое сожаление, но думает, что, скорее всего, выдает желаемое за действительное, что в угольно-черных глазах нет ничего такого, что даже в словах Аполлона нет и намека на флирт. Но смотрит Аполлон на него долгим, изучающим взглядом, словно, как и Кит, старается отпечатать его лицо в своей памяти. Кит чувствует, что должен что-то сказать – глупая привычка оставлять за собой последнее слово, – но в нужный момент слова не идут. Аполлон выглядит так, словно и сам ждет от него каких-то слов, и Кит выдавливает еще более глупую шутку: – Тогда мне теперь придется встречаться только с Джеймсами. Аполлон смеется, желает ему удачи и дает советы по уходу за татуировкой. Кит покидает салон каким-то расслабленным и даже воодушевленным, вспоминая теплую улыбку Аполлона и совсем забывая о своем парне, именем которого заклеймил себя.

***

Жизнь – непредсказуемая штука. В этом Кит убеждается, когда после окончания факультета искусств забивает на мечту стать художником и открывает тату-салон с единственным правилом: все татуировки он делает по собственным эскизам. Он опускает волосы почти до пояса, любит теперь заплетать их в толстую косу и даже умудряется как-то попасть в аварию на своем байке и, к счастью, отделывается только шрамом на лице. Годы идут и его смазливое личико приобретает мужественные черты, а тело становится поджарым, мускулистым, хотя и до сих пор не идет ни в какую ровню с Аполлоном, сделавшим ему первую татуировку. Единственное, что мог предвидеть Кит, так это расставание с Джеймсом – вечные упреки, витание Кита в облаках, и даже «Джеймс» на его руке не спасает их отношения от краха. Когда-нибудь это закончилось бы, и Кит не станет врать, что, мол, все случилось в одночасье, никто и предвидеть не мог. Все когда-нибудь заканчивается, особенно, если это «все» держится на терпении и банальном упрямстве отказываться признать, что у них проблемы. Татуировка «Джеймс» – приятное воспоминание о потрясающем Аполлоне – дополняется самим Китом, который после долгих поисков в интернете и раздумий плюет на все и превращает имя «Джеймс» в «Джеймс-река» с разливающейся по руке водой и миниатюрной рыбкой – как дань Аполлону, в глазах которого Кит утонул. Река Джеймс находится где-то в Виргинии, и Кит даже специально ездит как-то туда, чтобы посмотреть на нее и попытаться убедить себя, что гораздо лучше, когда на его руке находится не имя бывшего. Он пытался повторить стиль Аполлона, сделать что-то, хотя издали напоминающее работу одного человека, но скопировать точно все равно не получается и внимательный наблюдатель сможет заметить разницу. Как-то само собой получается, что «Джеймс-река» приобретает не только смысл первой татуировки и той самой татуировки, сделанный обалденным Аполлоном, а еще и той самой тогдашней увлеченностью Кита им, напоминанием о глупом флирте и сожалением о том, что Кит так и не спросил ни его имя, ни номер телефона. Кит искал его – и в том салоне, и на улицах города, и в барах, и на концертах тех групп, которые смог вспомнить по плакатам на стенах салона, – но так и не смог найти даже кого-то, хотя бы отдаленно напоминавшего Аполлона. Он решает забить на идеальный образ, нарисованный в своей голове, выбросить уже наконец дурацкие наброски портретов Аполлона, нарисованных по памяти, и отпустить, отказаться от глупых мечтаний, пока однажды – в один из особенно серых осенних дней – в салон Кита, скучающего и валяющегося на диванчике в самом углу – клиентов все равно ведь нет, – не заходит высокий широкоплечий мужчина в официальном костюме. Его волосы абсолютно белые – что первый снег – и уложены назад – точно это последний писк моды, но не подходящая офисному планктону, – а очки с прямоугольной оправой, делающие его более серьезным и даже каким-то слишком умным, заставляют Кита прямо с дивана крикнуть ему: – Магазин костюмов находится дальше по улице. Этому крутому парню явно здесь не место – ну не подходит его образ салону Кита, никак не вяжутся мысли о тату и таком серьезном парне и даже шрам на переносице не добавляет ему бунтарства, – но тот оборачивается к Киту и с улыбкой говорит, что ему не нужен магазин костюмом. – Я слышал об этом салоне от друга. Хотел, чтобы мне подкорректировали татуировку. Кит пожимает плечами и лениво поднимается с дивана, думая, что речь идет о какой-нибудь малозаметной татуировочке с каким-то якобы глубоким философским смыслом. Он приглашает клиента сесть в кресло, натягивает перчатки и подготавливает инструменты. Крутой парень в этом время начинает раздеваться, и, когда вслед за черным пиджаком и черным галстуком с его плеч спускается рубашка, Кит опешивает. И опешивает не потому, что вместо правой руки у него стоит протез, а потому, что узнает эти татуировки, покрывающие – теперь уже одну – руку клиента и частично шею. Его Аполлон за эти годы изменяется так, что Кит даже не сразу узнает его. Кит смотрит долгим немигающим взглядом, и Аполлон – новый, но не ставший с годами хуже – расценивает его реакцию, как удивление протезу. – Около него-то и нужно немного подкорректировать, – говорит Аполлон и показывает место на плече. Он чертовски хорош без рубашки – это становится второй мыслью Кита после того, как до него доходит, что за клиент пришел к нему. Он даже не сразу обретает дар речи, а когда и начинает говорить, то забывает о работе и цепляется за какой-то призрачный шанс, которым не захотел попытаться воспользоваться много лет назад: – Вряд ли, конечно, но, может быть, ты помнишь эту татуировку? Кит показывает запястье – ту самую часть, которую когда-то сделал Аполлон, – почти ни на что не надеясь, но брови Аполлона как-то смешно дергаются и он улыбается. – Я так понимаю, что с Джеймсами не сложилось тогда, да? – спрашивает он и заглядывает Киту в глаза. А в голове Кита пустота – и одно только «О боги, он со мной флиртует? Ну флиртует же, да?», – пока его губы сами собой изгибаются в счастливой – казалось бы, он давно разучился так делать – улыбке. – Джеймсов на Земле много, но я решил, что не стану тратить себя на них, – отвечает Кит и с гордостью показывает остальную часть, доделанную им самим, – поэтому решил немного доработать. – Было бы намного сложнее найти кого-то, если бы набил какое-нибудь редкое имя, – все также улыбаясь говорит Аполлон. – Например, Такаши. – Думаю, что их достаточно в Японии. – Но не так много, если бы это было «Такаши Широгане», – почти сразу же говорит Аполлон, и Кит, плохо понимающий намеки, все-таки разбирает намек в его глазах. – Или просто «Широ». – И совсем немного, если у того Такаши Широгане или просто Широ будет татуировка «Кит Когане», – произносит Кит и бросается в этот омут с головой. Если он сейчас отшутится, то все будет в порядке и не возникнет никакой неловкости, а Кит сможет после работы зайти на фейсбук и куда-нибудь еще, чтобы найти как можно больше фотографий этого Аполлона-Такаши-Широгане и еще немного помечтать и повздыхать. Но Широ с не сходящей с его губ нежной улыбки показывает на ключицу у левой стороны и заявляет: – Тогда хочу такую вот здесь. Кит горит от стыда – и, наверное, даже счастья, – когда смущенно говорит, что сначала закончит с коррекций и тогда уже подумает. Он пытается сгладить неловкость, принявшись за коррекцию на правом плече – там, где не совсем удачно крепится протез и стягивается кожа, – но под внимательным взглядом Широ работать сложно. Он вспоминает себя – еще совсем юного, сидящего в кресле и пялящегося на Широ, выводящего в тот момент имя бывшего Кита – и думает, так ли нервно тогда работал Широ или ему нравилось внимание Кита. – У тебя здорово получается, – вдруг заговаривает Широ. – Не зря я выбрал этот салон. Очень не зря. – Очень рад, что ты выбрал именно этот салон, – бормочет Кит и думает, что если Широ играет с ним, то Кит обязан выиграть. – Знаешь, «Кит Когане» будет очень сложно во что-то переделать. Это тот самый шанс, который Кит не хочет упустить, о не использовании которого он не хочет жалеть. Он поднимает глаза на Широ и находит в них только уверенность, нежность и даже некоторую влюбленность, будто бы намек на то, что тогда – много лет назад – не только Киту хотелось попросить телефончик. Но Кит набивал имя своего парня, а Широ не был Джеймсом. – Как и «Такаши Широгане», – парирует Широ. – Но кто сказал, что я захочу ее во что-то переделывать? Вдруг это будут лучшие отношения, что у меня когда-либо были? Кит смущенно отводит глаза, пытаясь сосредоточиться на инструментах, и все-таки выдавливает из себя: – Я заканчиваю через час, подождешь, Такаши Широгане? И Широ говорит: «Конечно, Кит Когане».