Воспоминания

Белое небо крутится надо мною. Земля серая тарахтит у меня под ногами. — Каччан, не тормози, догоняй! — Деку, я клянусь, я тебе ноги оторву к чертовой матери, куда ты так бежишь? Слева деревья. Справа озеро очередное с каменными берегами, с деревянными берегами. Мидория, как угорелый, несся мимо редеющих деревьев навстречу шуму моря, отчетливо доносившемуся до парней вместе с запахом соли и криками чаек. Изуку широко улыбался и даже негромко смеялся от радостного возбуждения, в то время как Катсуки бурчал, хоть и усмехался, и бежал чуть позади. Не потому, что не поспевал — захотел бы, так снова поспорил бы с Мидорией, кто из них все-таки быстрее — а потому что вид аж подскакивающего от счастья Изуку вызывал у Катсуки... чувства. Которые он так и не взялся идентифицировать за все те три года, что они были вместе, но которые ему определенно нравились. Плюс, ухмылялся Бакуго, Мидория сзади выглядел вполне ничего. Изуку (в их ЕДИНСТВЕННЫЙ выходной в ближайшие пару недель — работы у молодых профессиональных героев хватало с головой) потащил Катсуки к черту на рога, на какой-то Богом и всеми остальными забытый пляж, потому что "мы же были там в детстве, Каччан, поехали, это же воспоминания" и потому что Бакуго не мог отказать Мидории, когда доходило до чего-то, связанного с прошлым. Будто боялся, что, если это прошлое для него не представлять в радужном свете, рано или поздно тот опомнится, осознает, насколько отвратительно блондин относился к нему до заветных семнадцати лет и в ужасе сбежит к кому-то, кто его больше заслуживает. Например, к Тодороки — "половинчатому ублюдку", как его по сей день называл ревнивый Бакуго, на что Мидория хмурился и качал головой. А Изуку, вообще-то, прекрасно помнил и все те годы, и то, какими были тогда их отношения. Но по каким-то причинам, не вполне понятным для Катсуки, уходить никуда и ни к кому не собирался. Я вытаскиваю, выдергиваю ноги из болота, и солнышко освещает меня маленькими лучами. Неожиданно сильный ветер, на минуту отвлекшись от перемещения облаков и песка с места на место, подталкивал героев в спину — чтобы быстрее, быстрее добраться с ними до широких и шумных вод. Полевой сезон пятьдесят восьмого года. Я к Белому морю медленно пробираюсь. Мидория неожиданно остановился, и Бакуго влетел в его широкую спину — но даже не отошел, а остался стоять, уткнувшись носом в чужой затылок и тяжело дыша. — Деку? Ну и с хера ли мы стоим? Изуку издал какой-то неопределенный звук и тихо протянул: — Красиво, Каччан... Правда? Бакуго, выглянув из-за Мидории, был вынужден согласиться: вид был вполне живописный. За расступавшимися деревьями виднелась сине-серая полоска воды, играющая бликами от сильного ветра и разбивающихся волн. Изуку взял Катсуки за руку и, несильно потянув дальше, неторопливо пошел к пляжу, не сводя зачарованного взгляда с мерцающей воды. Руки у Мидории были шершавые и покрытые шрамами — и от неосторожного использования причуды (за что Изуку нещадно получал от Катсуки, хоть теперь это происходило и редко), и от десятков ран, полученных в битвах и на спасательных операциях (за что получал не менее нещадно). Спустя годы Мидория все так же рисковал собой, пусть и рисков поубавилось: мало какой злодей мог теперь с ним тягаться. Реки текут на север. Ребята бредут - по пояс - по рекам. Белая ночь над нами легонько брезжит. Налетел неожиданно сильный порыв ветра, и Изуку смешно сморщил нос. Катсуки, не сдержав эмоций не менее сильных, чем у Мидории, легко чмокнул того в щеку, из-за чего тот попунцовел и смущенно отвел глаза. И так всегда — хоть и спустя столько лет. Я ищу. Я делаю из себя человека. И вот мы находим, выходим на побережье. В тот вечер они вместе готовились к какому-то особенно хитрому тесту Айзавы — отношения их заметно улучшились, хоть и вместо дружбы превратились в нечто... странное. Огромное, яркое и полное недомолвок. Катсуки был вполне уверен, что это не просто привязанность — на его чувства к Киришиме, Каминари, Мине, Серо это не походило. Это вообще ни на что не походило. Бакуго под непонятными предлогами предлагал Мидории провести время вместе: потренироваться, выучить параграф, а то и просто молча садился рядом за обедом, чем несказанно шокировал Ииду, Урараку и Тодороки. Он догадывался, что за чувство это может быть, но, видит Бог, не собирался ни на секунду давать слабину, признаваться Изуку, что нуждается в нем, пусть это и правда. И потом... Если что пошло бы не так, то даже такие посиделки за домашкой закончились бы. А этого, как ни странно, Бакуго не хотел больше всего на свете. Катсуки как раз сосредоточился на уравнениях, когда заметил, что Изуку почему-то сильно дрожит, и слегка прикоснулся пальцами к руке зеленоволосого парня: — Эй, задр... Деку, ты че? Мидория шумно выдохнул, а потом тихо забормотал: — Есть п-просто... Одно д-дело, вернее, скорее вопрос, н-но я думал, что может быть, мы смогли бы обс-судить кое-что, что меня волнует, если т-тебе не сложно, конечно, просто я хочу кое-что сделать, но ты б-будешь злиться, н-но я... — Задрот! — Катсуки рявкнул. — Заколебал! Говори нормально, мать твою! Внезапно от лица Мидории отхлынули все краски, после чего тот резко подскочил со стула — Деку, ты че, совсем е... — Раз, два, три, — быстро прошелестел Изуку и, яростно зажмурив глаза и как будто бы сжавшись в ожидании нападения, с размаху ударился о губы Катсуки своими. Именно ударился — в процессе этого своеобразного поцелуя Мидория разбил блондину губу, но тот только застыл от шока. А потом усмехнулся и прикусил губы Изуку почти до крови — своего рода "зуб за зуб". Они оторвались друг от друга, и Бакуго тихо прошептал смертельно напуганному Мидории: "Черт с ним, какого хера" — и прикоснулся снова. Целоваться никто из них не умел, но, как любила приговаривать Мицуки Бакуго — "Чтобы бегать, надо бегать". И оба отчаянно желали научиться. Голубоватый ветер до нас уже долетает. Земля переходит в воду с коротким плеском. Они стоят уже почти у самой воды, и Катсуки думает, что смотрящий вдаль, за горизонт Мидория — самое прекрасное, что он когда либо видел. Но говорить он об этом, конечно, никому не будет. Или будет. Он пока не решил. Я поднимаю руки и голову поднимаю, и море ко мне приходит цветом своим белесым. Тодороки называл их отношения "бешеными", Мина — "очаровательными", реакцию Минеты трудно было передать словами, а Аояма написал целую поэму на отчаянно ломаном (что он отказывался признавать) французском о геройской любви. Киришима сказал, что он вообще-то догадывался, и в шутку дулся, когда Бакуго тратил на отношения все свободное время, по мнению красноволосого. А Очако один раз втихаря затащила Катсуки за угол и мрачно пообещала, что если тот обидит Мидорию — она ему "ручки и ножки отделит от туловища и приспособит к тому месту, где обычно конечностей быть не должно". А Всемогущий даже пустил слезу. Вроде как, с его здоровьем у него могли просто глаза слезиться. И вот они были здесь, спустя столько лет, спустя столько битв, столько побед и поражений, и все еще были вместе. А Бакуго влюблялся в Мидорию все сильнее с каждым днем, в его волосы, голос, смех и постоянный сентиментализм. И особенно сейчас — на берегу моря, где они когда-то играли детьми, и где теперь один герой держит другого за руку — просто потому что хочется, потому что иначе никак. Где волны шумно накатывают на песок, а ветер треплет волосы и забирается под толстовку. Где все вокруг так невероятно прекрасно — особенно тот, кто рядом с тобой. Кого мы помним, кого мы сейчас забываем, чего мы сто́им, чего мы еще не сто́им; Бакуго был бесконечно благодарен Вселенной (или кто там за нее) за то, что огромную часть той любви, что Изуку дарит миру каждый день, он решил отдать Катсуки. И тот очень старался быть этого достойным и платить тем же. И уж точно не из-за угроз Урараки. Потому что... Ну, и так в общем-то понятно. вот мы стоим у моря, и облака проплывают, и наши следы затягиваются водою.