Сердцебиение

Тим умирает в начале октября — в среду, около шести часов утра, а в четверть седьмого безжизненное тело обнаруживает Альфред. Поднос выскальзывает из рук Пенниуорта, стеклянный кувшин с апельсиновым соком разбивается на сотни мелких осколков, тягучий напиток растекается по полу бэт-пещеры. Тело хоронят в пятницу. До Джейсона новости долетают только урывками, одна противоречивее другой. Горизонт вспыхивает зарницами, сон смаривает его уже под утро. Герои играют по-крупному. Они не умирают от разрыва аорты, Тим не хотел бы — только не так. С похмелья у Джейсона немилосердно трещит голова, ноющая боль смешивается с отвратительным привкусом во рту. Он медленно выкуривает сигарету, глубоко и с удовольствием затягиваясь, а по пути в Готэм просаживает ещё половину пачки. Город встречает его теснотой переулков, грозовыми тучами. На всём кладбище ни души. У могилы Тима цветы, при виде которых Джейсон не может сдержать грустной усмешки: — Покой и уют, птенчик. Можно больше ни о чём не думать, а? Железная лопата вонзается в землю, он бьёт по ней подошвой ботинка, вгоняя поглубже, хлещущие потоки дождя размывают почву. Талия не говорит ни слова, но всем видом даёт понять — Джейсон у неё теперь в долгу.

✗ ✘ ✗

Тим возвращается другим. С немного осунувшимся лицом, в котором куда больше жизни, чем было раньше, когда Джейсон открыл крышку гроба и увидел труп, но изменения больше внутренние. Джейсон не сразу улавливает суть. — Так вот, о сердечном приступе, — он раскачивается на стуле, — больше никаких стимуляторов, малыш. Понял? Тим молчит и прячет руки за спину, беспокойно перекатываясь с пятки на носок и обратно, совсем как провинившийся ребёнок, которого собираются отругать на глазах у всех или поставить в угол. И не понимает. Не понимает, о чём ему говорят. Не понимает, что случилось. Он не узнаёт Джейсона, не узнаёт Талию. Ему говорят, что у него есть имя: Тимоти, Тим, иногда — Тимми, но только для одного человека, от которого пахнет дешёвыми сигаретами и мятным гелем для душа. — Я забираю его домой, — Джейсон не даёт ни малейшей возможности возразить. Тиму не страшно, когда чужая ладонь хватает его за руку. От грубых пальцев наверняка останутся синяки, но чутьё подсказывает ему, что настоящая опасность остаётся позади, около женщины с шелковистыми волосами и лицом, искажённым гримасой подступающего гнева. Чутьё подсказывает, что рядом с Джейсоном безопасно. По крайней мере, когда Тим засыпает, положив голову ему на плечо, Джейсон не отстраняется, а прижимает его покрепче к себе и касается губами виска, отсчитывая удары пульса под тонкой кожей. Это приятно и рождает совершенно особое чувство защищённости.

✗ ✘ ✗

Привычная картина — незаправленная кровать со сбитой простыней, ноутбук в окружении пустых кофейных чашек на кухонном столе. Всё осталось таким же, каким Джейсон видел в последний раз, когда был в этом убежище, целуя тёплые губы Тима, изгиб его шеи. Проходит несколько недель, прежде чем к Тиму возвращается память, а вместе с ней — чувства. Они душат комом в горле, выжигают всё, что способно гореть: Джейсон помнит, каково это. В конце остаётся только ненависть, которая подчиняет себе остальные чувства. Дерьмово. — О чём ты думал? — Тим как туго натянутая тетива лука, готовая в любую секунду распрямиться и ударить, выстрелить. Он стоит посередине кухни в одной футболке и полосатых пижамных штанах, но умудряется выглядеть так, будто готов немедленно вступить в рукопашную схватку. При других обстоятельствах Джейсон обязательно сострил бы на эту тему. — Это был вопрос, требующий ответа? — уточняет он. — О том, как тебя спасти, — словно ступая по минному полю, Джейсон осторожно шагает навстречу, — о том, почему я этого хочу. О чёртовой яме Лазаря, о... — Не ври хотя бы самому себе, — руки Тима стиснуты в кулаки, грудь вздымается тяжело. Он всё также умён, решителен и проницателен. Ладно. Чем дольше Джейсон размышлял, выйдет ли что-нибудь путное из всей этой ситуации — тем яснее понимал, насколько эгоистично поступил. По сути, он не думал о чувствах Тима — абсолютно. Как и о том, что случится потом. Только о себе, о том, что скрыто за напускной уверенностью, потому что никогда не научился бы жить с этой утратой — Тим был миром, его убежищем, тихой гаванью посреди бури. Звучит чудовищно, но Джейсон ни за что бы его не отпустил. — Давай, ударь меня, — он приближается почти вплотную, — ударь меня за то, что я не смог смириться с твоей смертью. Тим замирает от бессилия — глубокого и бездонного, пожирающего изнутри. На плечи наваливается усталость, Джейсон наклоняется, прижимаясь к его лбу своим. — Я живой, — шепчет Тим, разглядывая собственные руки. Он глубоко дышит, пытаясь себя успокоить, но слёзы скатываются по щекам вниз. Джейсон осмеливается на большее — осторожно, лишь слегка касаясь влажного рта, терпеливо ожидая робкого ответа, который следует спустя мгновение. — Живее всех живых, — он целует лицо Тима — нежно, неспешно, останавливаясь и касаясь губами щёк, скул, подбородка, ощущая соль на языке, успокаивающе поглаживая спину. — Теперь всё хорошо. «Хорошо» — понятие растяжимое, само собой разумеется.

✗ ✘ ✗

Ровно неделю спустя Джейсон понимает, что легко не будет. Осознание приходит к нему, стоящему на коленях посреди пещеры. Он пытается откашляться от наполняющей лёгкие жидкости, перед глазами расплываются круги, преломляясь от нехватки воздуха, но он всё равно узнаёт смуглые лодыжки, полуприкрытые струящимся шёлком. Талия приседает на корточки. — Мне это начинает надоедать, — она хватает его за подбородок и абсолютно спокойно смотрит в глаза, — не знаю, что за игру вы затеяли, но я в ней не участвую. Джейсон сплёвывает на землю. Голова чуть ли не раскалывается на части. Они с Тимом готовили ужин, вместе возились на кухне, то и дело задевая друг друга локтями и бёдрами, обмениваясь усталыми поцелуями, когда металлический молоток для отбивки мяса угодил ему прямиком в висок. — Сучонок. Тим был поистине ужасен в готовке. Он норовил спалить кухню каждый раз, когда просто жарил на газовой плите яичницу, но хладнокровное убийство? Это что-то совсем новое. — Смерть — это не развлечение, — Талия медленно направляется к выходу из пещеры, — Тим Дрейк умеет убеждать, но это было в последний раз. — Не сомневаюсь, — Джейсон находит в себе силы встать. Он оглядывается на яму Лазаря, неловко вытирая губы рукой: — Я удивлен уже тем, что ты позволила ему. Тим тронулся рассудком, без вариантов. Джейсона интересует лишь одно — насколько сильно. Он поспешно натягивает на себя обнаруженную рядом одежду, почти все вещи на своих местах — связка ключей с дурацким брелком в виде гаечного ключа от Харпера, сигареты, зажигалка. Во внутреннем кармане — бумажник. Всё, кроме пистолета, Тим продумал даже это. В двух с половиной километрах от Готэма становится понятно, что что-то не так, а спустя ещё километр Джейсон наконец-то осознаёт, в чём дело — сердце в груди ещё не бьётся. Меньше всего на свете он ожидает увидеть Тима на кухне. Тот сидит за столом с заспанным лицом и взъерошенными волосами, будто бы ничего и не было. Словно сегодня просто ещё одно обычное утро. — Привет, — Джейсон останавливается у порога. Картина открывается странная, но в то же время очень знакомая — Тим подпирает голову рукой и задумчиво тычет вилкой в свою тарелку. Потом, услышав знакомый голос, всё-таки отрывается от еды, чтобы взглянуть на него. Кажется, молчит целую вечность. — Как ты? — Чудесно, дышу полной грудью и радуюсь жизни, — Джейсон не знает, чего ждать в следующую минуту, но проходит вглубь квартиры, кинув куртку на пружинный диван, притаившийся в углу. — Может, ты ещё что-то хочешь мне сказать? Я весь во внимании. — Возможно, что-то пошло не по плану. — Я заметил. — Для справки, я не собирался убивать тебя. Всё указывает на химические реакции в клетках мозга, — Тим подбирает слова с осторожностью. — Переизбыток вазопрессина усиливает агрессию, недостаток эндорфина вызывает тревогу. При существенном дисбалансе может возникнуть помутнение рассудка. — Дрогнула рука? — Считай это побочным эффектом. Сглотнув подступивший к горлу ком, Джейсон подходит ближе. — Я провёл некоторые анализы и, в конце концов, синтезировал это, — Тим перебрасывает ему пластиковую баночку с таблетками, — нужно принимать за полчаса до еды. Одной проблемой меньше, но это никак не отменяет другую. У Тима на тарелке человеческое сердце. Не искусственное, не картонное. Настоящее, сука, сердце. — Твою мать. Ножом, который находится в правой руке, он отрезает нужный кусочек, накалывает его на вилку и отправляет в рот, не сводя с Джейсона невозмутимого взгляда: — Есть ещё несколько побочных эффектов. Во рту разом пересыхает. Огибая стол, Джейсон подходит к раковине. Включает воду, умывается. Потом, вспомнив, вытряхивает из баночки две таблетки, бросает в рот. Сердечный приступ был у Тима, он умер и вернулся к жизни, но сердце почему-то не бьётся в груди у Джейсона — всё ещё. Нет ни малейшей уверенности, что оно когда-нибудь начнёт. — Ты вырезал сердце из моей груди? — Что?.. С чего бы мне это делать? — И кто этот бедолага? Тим закатывает глаза, отложив в сторону нож, вилку. — Свиное сердце во многом идентично человеческому, если ты не знаешь. — О. — Общеизвестный факт, — он пожимает плечами, — первые операции по замене человеческих клапанов были проведены ещё в шестидесятые. Это упрощает ситуацию — в разы, Джейсон позволяет себе расслабиться и наконец-то развернуться к Тиму лицом. — Это не человечина. — Нет. Самая лучшая новость, которую он слышал за сегодня. Никакого каннибализма. — Предполагается, что побочные эффекты — временные, — встав со стула, Тим безмятежно зевает, потягивается, — но я не уверен до конца. Он складывает посуду в раковину, прежде чем закинуть руки Джейсону на плечи. Смотрит на него снизу вверх, склонив голову набок. — Симптомы могут отличаться друг от друга, — растрёпанная чёлка падает ему на лоб, на глаза. С ним всё в порядке. В относительном порядке. — Всё хорошо, Джейсон. Он выскальзывает из кольца рук и осторожно подтягивается, садясь на край кухонной тумбы. Пижама слегка задирается, обнажая косую мышцу живота. Не удержавшись, Джейсон запускает руку под его рубашку. — Ты холодный, — Тим непроизвольно вздрагивает, упираясь ладонью в чужую грудь. — Зато ты как печка. Неприятная мысль приходит к Джейсону из ниоткуда, вынуждая остановиться. Сердце — это мускул, который гонит кровь по сосудам, верно? Чёртова физиология. — Я должен тебе сказать кое-что. — Я уже понял, — ладонь Тима по-прежнему на его груди, он выглядит немного встревоженным, облизывая сухие, потрескавшиеся губы, но рука скользит вверх, — уверен, мы найдём способ это исправить. Он зарывается пальцами в волосы Джейсона, подталкивая его голову к своему паху: — Чуть позже.

✗ ✘ ✗

По городским улицам и площадям носится холодный ветер, зима в Готэме никогда не бывает красивой, выпавший снег неуклонно мешается с грязью. — Какой в этом смысл? — в руках Джейсона небольшая коробка, предназначенная для Брюса. Она упакована в яркую подарочную бумагу. — Так принято на Рождество. — За всю сознательную жизнь я не подарил ему ни одного подарка. — «Сознательную» жизнь? — Тим умеет слушать и... слышать. Он украшает квартиру, вешая по комнате ленты и гирлянды, чередуя многочисленные разноцветные лампочки с ёлочными игрушками. Непривычно видеть его настолько беззаботным. Если бы Джейсон не знал, что нарочитое спокойствие — сплошной блеф, за которым прячется нервозность, то обязательно купился бы на эту игру. — Мне тогда было лет двенадцать, — он направляется к шкафу с одеждой, небрежно швырнув подарок через плечо, — это не считается. — К тому же он будет не от тебя, — Тим едва успевает поймать падающую коробку, — а от нас. — И что «мы» подарим Альфреду? — ухмылка растягивает губы Джейсона. — Набор из восьми сковородок с антипригарным покрытием? — Я решил остановиться на чайном сервизе. Джейсон не удивлён. — Я не могу поверить, — Дик заключает Тима в крепкие объятия, стоит тому впервые после своего возвращения переступить порог поместья. — Вот уж подарок к Рождеству, — пыхтит Дэмиен, но позволяет взъерошить себе волосы. — Мне тоже тебя не хватало, дьяволёнок. Тим заставляет себя обернуться, когда чувствует приятную тяжесть на своём плече, понимая, что момент для бегства безвозвратно потерян. Одно долгое мгновение Брюс пристально смотрит ему в глаза, прежде чем перевести взгляд на лицо Джейсона: — Я рад вашему возвращению. Внимательный к мелочам, Брюс всегда отличался особой проницательностью. И когда Тим позволяет себе улыбнуться — открыто, ярко и искренне, Джейсон думает только о том, что всё понемногу возвращается к обычной жизни. («Тим Дрейк умеет убеждать». Он понятия не имеет, что Тим пообещал Талии и совсем не уверен, что хочет это знать. По большей части о Талии говорят сущую чепуху, но кое-что из этого правда. Она крадёт чужие души).

✗ ✘ ✗

Стрелки часов переваливают за полночь, когда Тим придвигается ближе, прижимается к Джейсону всем телом, свернувшись клубочком у него под боком. За окнами взрываются фейерверки, рассыпаясь в небе разноцветными искрами. Старенький диван тоскливо поскрипывает, в убежище царит полутьма, смешиваясь с мерцающим светом новогодних гирлянд и фонариков, развешанных повсюду. — Думаю, трупные пятна останутся навсегда, — Тим зевает во весь рот — с оттяжкой, закинув левую ногу Джейсону на бедро. Штанина задрана, на бледной коже видны фиолетово-розовые пятна. — Тебе идёт, — Джейсон поглаживает его спину, перебирая острые позвонки кончиками пальцев, и Тим чуть фыркает, положив голову ему на плечо, когда вторая ладонь касается оголённой лодыжки. Прикосновения едва ощутимые. Руки двигаются мягко, словно убаюкивая. Неторопливо. Никакой страсти, вожделения. Только нежность. Не так уж и плохо быть полуожившим мертвецом, если ты не одинок. Проходит несколько минут, прежде чем Джейсон решается нарушить хрупкую тишину: — Я говорил, что люблю тебя? — Незадолго до своей смерти, — кивает Тим. — Какой из них? — Только не начинай, — коротко усмехнувшись, Тим касается его шеи одной рукой, другой — щеки. И Джейсон тонет, будто бы волны захлёстывают с головой, когда Тим целует его. Как всегда, но — медленнее, вдохнув жизнь в полураскрытый рот. Проходит несколько секунд, прежде чем сердце в груди начинает биться полным, отчётливым ударом. — С Рождеством, — голос Тима будоражит, горячее дыхание обжигает кожу. Джейсон проводит носом по его шее, усмехаясь. — И тебя тоже, птенчик.