Шёнграбенский бой

      " Коня пронзит лихая пуля, Солдата навзничь бьёт картечь, Наш командир встаёт под дуло, Он видит: арьергарда не сберечь. Но русский мыслит наперёд, Он знает цену крови завсегда, Как буря по полю пройдёт Его могучая, всесильная рука. И вот же в ниве, где гремит армагеддон, Где русский воин насмерть бьётся, Я не трухнул, я в имени твоём, Петро Иванович Багратион, Усладу отыскал! "

***

      — Да охранит тебя Господь, Пётр Иванович, — произнёс тихо Кутузов, перекрестив арьергардного полководца и отступив несколько от его персоны. На этот раз выразительное лицо Багратиона не сияло отвагой и холодной решимостью, а отражало лишь тот непорочный тёмный свет, что обычно исходит от людей, готовящихся заранее ко встрече со смертью. Украшенная боевыми наградами, — крестами, орденами и лентами — грудь статного генерала заметно дрогнула, однако выражение лица Петра Ивановича не изменилось. Нисколько. Да и разве может он, закалённый кровавыми сечами, смертями дорогих товарищей, страдательной жизнью целых лагерей слуг Отечества, иметь право на нижайшие чувства? когда превыше всех чувств человеческих на войне ставится именно чувство солдатское, а то есть чувство честное, доблестное и храброе, не терпящее исключений?       "Нет, не должно такому статься!" — приказал сам себе Багратион Пётр Иванович, сжав обе ладони в кулаки(что не укрылось от внимания Кутузова, стоящего ровно напротив) и вытянувшись ещё более в росте. Отеческое сердце Михаила Илларионовича, жившее отдельно от сердца солдатского, болезненно сжалось, голос самого генерала чуть-чуть не дрогнул, но, на то несмотря, решимость неиссыхающим ключом била из каждого сказанного им слова: — Пётр Иванович, Вам в последнее напутствие скажу, что на Вас смотрит вся армия и сам Государь. Откликнитесь, Пётр Иванович, прислушайтесь, Бог Вас сохранит... — Кутузов, не теряя статной манеры, поднял свой тяжёлый, нахмуренный от думы глубокой взор на Багратиона и дал некоторое послабление своим отеческим чувствам, — береги себя, Пётр, береги. Что ни встретишь ты, знаю, перейдёшь, переползёшь, перелетишь на крылах, да только... — он задумался, ещё более нахмурившись своим мыслям, — ...нет, ничего. Ну, что же, отправляйся исполнять!..       Пётр Иванович в ответ учтиво наклонил свою вихрастую голову и ещё раз официально отрапортовался, уже лихо развернувшись на каблуках своих генеральских ботфорт, чтобы выйти наружу, но вдруг замер на том месте, где стоял. — Михаил Илларионович... — замялся Багратион, не поворачиваясь, — ...для меня всегда было честью иметь с вами не только деловые, но и дружеские отношения. Как не помянёте меня лихом, так и выйду из боя живёхонек! — лицо полководца, когда тот всё-таки обернулся, озарилось чистой, неподдельной улыбкой. Нет, совсем, совсем не последней в этой жизни! Затем приглушённый стук каблуков, шорох палаточной занавеси и тишина. Широкими шагами вынес себя Багратион на ночной полевой ландшафт, повсюду, то тут, то там освещаемый костровыми солдатскими огнями. Не задумывался Пётр Иванович вовсе о том, что же такое не договорил Кутузов в своей неравнодушной, недолгой напутственной речи... Сейчас перед арьергардцем стояла задача, много требующая высоких нравственных идеалов, требующая мужества, душевного равновесия (сколь возможного в условиях военных) и ещё храбрости, только её!..

***

      Арьергард Багратиона двигался, измачивая множество пар сапог в предутренней росе. В трудный час его сопровождал лишь сон природы, лёгкий и непринуждённый, так сложно сочетавшийся с маршем солдатских сапог, фырканьем конных голов и веянием близкой смерти. Ослабевшие, измученные долгим ночным переходом колонны солдат шагали по иноземной холмистой местности, прикрываемые порой лишь редкими кустарниками, да слабыми деревцами, Бог знает каким образом прижившимися на такой пустоши. Головы множества военных глядели все, как один, на своего командира. И взоры их были чисты, полны надежды, хоть и усталы до невыносимости... "Прогнать врага! Долой изверга!" — думал, несмотря на боль во всем своём существе каждый драгун, каждый гусар, егерь, мушкетёр и гренадер, состоявший в арьергарде, каждый, кто гордо и самоотверженно маршировал в этот час на скорую смерть. Голос этот, в целости своей, не теряя ни звука, объединялся в общенародный хор, а затем и в праведный боевой крик, стон, соединяющийся с лихим сабельным звоном, оярщённым конским ржанием и предсмертным хрипом человеческим. Есть ему начало, но не будет ему конца, пока не исчезнет навсегда с лица земли разоритель и отщепенец, гневитель народного спокойствия!

***

      Генерал на гордом жеребце своём ехал впереди строевого порядка из четырёх тысяч изнурённых человек, сопровождаемый по бокам несколькими адъютантами. Молодцы эти на резвых коньках своих старались держаться чуть поодаль фигуры полководца, считая, видимо, что разум последнего занят тяжкой думой. Но Багратион сиял солнцем, гордо расправив плечи и вскинув горячую голову к небу. Его не страшило ни отчаянное положение его, ни мрачный вестник смерти — курган, маячивший в другой стороне от оси холмистой местности и принадлежавший точно к Холлабрунну. Багратион обходил этот город по окраине, коротая путь до конечного пункта невероятного арьергардного марш-броска — деревни Шёнграбен. Там, по расчётам Кутузова, должен будет стоять враг, французский маршал Иоахим Мюрат с его войском, числом наиболее превосходящим число арьергардной рати.       Позади Петра Ивановича вдруг раздался звонкий стук копыт и конский храп. Он развернулся и увидел перед собой чуть запыхавшегося австрийского генеральского адъютанта на взмыленном коне, что держал одной рукой поводья, а другой оправлял невзрачный свой мундир. — Смею сообщить, — едва отдышавшись, начал тот сдавать рапорт по-французски*, — что австрийская разведка сейчас стоит двумя километрами севернее Шёнграбена, только вернулась с вылазки. Враг уже на подходе, не сегодня, так завтра будет на русских укреплениях! — Сколько их? — По меньшей мере двадцать тысяч, и это только авангарда! — выговорил чернявый паренёк, с опаской оглядываясь на колонны русских солдат(как бы не услышали!) и сам от страху выпучив глаза. И вот он уже хочет откозырять, но Багратион останавливает его, чеканя приказ: — Срочно возвращайтесь к генералу Ностицу и передайте ему, чтобы его пехота немедленно занимала позиции, разведанные австрийскими лазутчиками. Ваше время ограничено! Австрийский адъютант порывисто дёрнул головой и тут же яро пришпорил коня, отчего тот взвился как волчок, вздёрнул морду и понёсся в противоположную арьергарду сторону, сверкая подковами и приминая копытами высокую полевую траву. Багратион, как тогда, в штаб-палатке у Кутузова, сжал кулаки, стискивая поводья и застывая, словно каменное изваяние, в седле. Тяжело, очень тяжело было сдержать человеческие чувства при подобных известиях с передовой. Но не человек, а солдат, генерал-майор, арьергардный полководец, от которого сейчас зависит судьба целой русской армии, моральных позиций сдавать не имеет право, потому он тут же удерживает свой бурный гнев, успокаивает закипающую кровь и снова сияет жгучим солнцем впереди своих измученных солдат. Нет, никому не дастся русский, никто и ничто не собьёт его с ног, что бы ему не предстояло на пути!