— You know? — I know.

      Чимин совершенно не любит убираться. Особенно, если это генеральная уборка. Особенно, если её затеял Джин, потому что это значило лишь одно — «вылизать общежитие до блеска». И убраться нужно было не только в своих комнатах, но и в других местах общаги, которые выбирались для каждого мембера с помощью жеребьевки. И тут всё не так плохо, если бы не покинувшая вокалиста удача. Ведь на вытянутом из стакана листочке, сложенном в несколько раз, аккуратным почерком Сокджина было выведено «комната Мин Юнги». Комната, владелец которой с самого утра уехал вместе с лидером в компанию по каким-то важным делам. Мин Юнги — и сердце Чимина пропускает удар, а пальцы с силой сжимают чёртовый листок с именем, которое разбивает Пака вдребезги.       Он вежливо улыбается ребятам и натягивает на лицо всем привычную улыбку, которую ещё никто и ни разу не отличил от настоящей. За этот месяц ещё никто. Резко развернувшись, Чимин спешит в свою комнату, комкая в руке листок, края которого неприятно врезаются в ладонь. Чимин не хочет заходить в ту комнату. Не сможет, как и не смог ни разу за этот месяц. Ровно столько ему понадобилось для того, чтобы его сердце полностью разбилось на маленькие, не поддающиеся восстановлению, кусочки. Ровно столько ему понадобилось, чтобы научиться фальшиво улыбаться, так, чтобы не отличить от настоящей, прятать эмоции так, чтобы все думали, что ты всё такой же, прежний. Для того, чтобы играть эту роль идеально ему понадобился ровно месяц. Для того, чтобы забыть три года отношений — это оказалось слишком мало.       Скомканная бумажка летит в мусорное ведро возле стола, но не долетает, падая на пол. Чимин вздыхает устало, растирает ладонями лицо и спешит поднять её, выкидывая уже остаточно. Вновь его съедают мысли, вновь его затапливают воспоминания, вновь израненное сердце плачет. Чимин устал. Он решает отвлечься. Открыв настежь окно, впуская в светлую комнату весенний воздух с цветущим ароматом, Чимин хватает с тумбочки свой телефон и наушники и включает свой любимый плэйлист, начиная уборку.       За два с половиной часа парень очень устал и вспотел, но зато его комната теперь могла подходить под критерий «вылизана до блеска». Откинув со лба мокрую чёлку, Чимин тяжело вздыхает. Не хочет. Не желает. Не может. У него не хватит сил. Он разобьётся вновь, так толком и не склеившись. Но он должен, ведь ребята его не так поймут, если он откажется убирать комнату Шуги, начнут задавать вопросы, на которые Чим всё равно не сможет ответить. Поэтому он глубоко вдыхает, прикрыв глаза и медленно выдыхает, распахнув веки.       Перед глазами белая поверхность двери, как и во всех комнатах их дома. Точно такая же, но на ней, невысоко, прям на уровне глаз Пака, висит броская табличка «Гений Мин Шуга. Кто войдёт — будет страдать». Когда старший её только прицепил на свою дверь Чимин очень громко смеялся над этим, пока не был заткнут грубым поцелуем обиженного Юна, который совсем не считал это смешным и ещё полночи доказывал верность фразы про страдания сюда вошедших. Только у Чимина тогда была привилегия. Он не мучился, как все остальные, не молил о пощаде и не проклинал дьявола Юна, как только выбирался из его логова. Он протяжно стонал и прогибался под горячими ласками, под сильными руками, под требовательными губами, под любимым человеком, который доводил до края, почти скидывал в бездну, но в последнюю секунду хватал за запястье и тянул обратно. Но месяц назад самый дорогой человек самолично сбросил Чимина в эту бездну и не ухватил, чтобы спасти, как всегда.       «Давай прекратим всё» — одна фраза и сердце разбилось. Одна фраза, способная вывернуть человека наизнанку. Одна фраза — а боль невыносимая.       Чимин вновь глубоко вдыхает и хватается дрожащими пальцами за ручку двери. Та подаётся легко, а в лёгкие вбивается любимый аромат — кофе, мужской лёгкий одеколон и что-то свежее. Захлопнув дверь, Пак прислоняется к ней спиной и смотрит в потолок, моргает часто-часто, лишь бы не дать волю слезам. За этот месяц он научился быть сильным.       В этой комнате совсем ничего не поменялось: всё те же тёмные шторы на всё окно, всё та же двухспальная кровать, застеленная синим постельным бельём, всё та же большая подушка Кумамон, тот же белый шкаф напротив, деревянный стол возле окна и такая же тумбочка с левой стороны, а под подоконником всё так же приклеена на двухсторонний скотч пачка сигарет с ментолом и зажигалкой внутри — старая вредная привычка, но это на крайний случай, когда совсем паршиво. Минимализм — Юнги его любит. А ещё любит тёмные спокойные тона, любит темноту, мягкую кровать и множество подушек, помешан на этих смешных медведях, не пьёт кофе, если в нём нет молока, ненавидит, когда его будят, ненавидит посторонних в своей комнате, любит крепко обнимать во сне и утыкается при этом носом в макушку. Мин Юнги много чего любит, много что ненавидит. Но Чимин знает точно, что Юнги больше не любит. Мин Юнги больше не любит Пак Чимина. Потому что, не предложил бы расстаться вот так, потому что сил нет больше скрываться, потому что устал, потому что... Без причины.       Пальцы сильнее стискивают тряпку для пыли, а Чимин мотает головой, пытаясь выкинуть из головы эти воспоминания. Больно. Нужно начать таки уборку, пока хозяин комнаты не вернулся.       Закончив с тумбочкой, Чим оглядывается вокруг — остался лишь пол и он сможет покинуть эту комнату, вновь имея возможность больше не возвращаться в неё. Чимин хватает принесённый и оставленный около двери веник и принимается заметать. Доходит до кровати и наклоняется, чтобы замести и под ней, но натыкается на что-то. Он недоумённо хмурит брови и лезет под низ, шаря рукой по полу. Натыкается на что-то твёрдое и парень хватается за это, потянув на себя. Этим «что-то» оказывается небольшая коробка из-под кроссовок Пума. Чимин знает. Он лично дарил их Юнги на его день рождение, которое они впервые отмечали, как пара.       Вновь воспоминания душат, вновь обида накатывает и Чим откидывает коробку назад, хватаясь за веник. Но тот тут же летит в сторону, ведь коробка падает на бок и крышка от неё открывается, а на белый ворсистый ковёр вываливаются далеко не кроссовки известной фирмы.       Сердце болезненно сжимается, а попытка унять дрожь в пальцах с треском проваливается, когда Чим подползает ближе. Фотографии из полароида, бумажки, нотные листы, страницы из блокнота, фантики из-под шоколадок, конфет и пирожных, фенечки, брелки и маленький плюшевый чёрный котик. И кольцо. У Чимина такое же в первом ящике тумбочки возле кровати. Это не хлам, как может показаться на первый взгляд. Это памятные вещи. Это воспоминания. Это их личные фрагменты счастья. Юнги это всё не выбросил, он хранит это под кроватью. Каждую их совместную фотографию, каждый фантик от подаренных друг другу сладостей, каждую влюблённую записку Чима, каждую сплетённую парнем фенечку, которые научил его плести Тэхён. Даже парные брелки в виде смайликов-какашек, которые они купили в сувенирном, когда были в туре в Лос-Анджелесе. Дурость редкостная, но с этим тоже много воспоминаний, что до сих пор живут в его сердце. И котик, которого Чим с трудом достал из автомата с игрушками, потратив на это кучу денег, нервов, времени и сил, но достал и с гордостью подарил его усмехающемуся Юну, что благодарил его красноречиво той ночью за такой маленький, но дорогой сердцу подарок.       Щёки мокрые от слёз, в наушниках заиграла такая до боли знакомая песня, где пробивающий до мурашек шепелявый голос читал заученные наизусть строчки песни, а рука сама тянется за полароидным снимком, где двое влюблённых, но смущённых парня улыбаются в камеру. Это первый снимок, который они сделали в качестве пары. У Чимина тогда были ярко-оранжевые волосы, а волосы Юнги смахивали на мятный леденец. Внизу снимка корявым почерком написано «20ХХ,Х,ХХ SG X JM». Почему не написано даты, Юнги так и не объяснил, лишь улыбнулся мечтательно и оставил нежный поцелуй на мягкой румяной щёчке. Любимый снимок Чимина, самый запоминающийся день, начавшийся ранним утром со слов «просыпайся, Минни, я краду тебя на день». День этот закончился поздней ночью, когда двое уставших, но безумно счастливых парней ввалились в общагу, чудом не разбудив остальных, но, нарвавшись на идущего на кухню за водой лидера, получили от него пиздулей, а после до самого рассвета, валяясь в обнимку на кровати старшего, сладко целовались. Чимин никогда не забудет тот день и те три самых счастливых года его жизни. Но прошедший месяц парень старается забыть как можно быстрее. При всех Мин вёл себя как обычно: ворчал на младшего, просил о мелочах, вроде воду подать, и желал доброго утра за общим столом. Пак делал тоже самое. Пытался. Вроде получалось. А после глотал солёные слёзы, закрывшись в своей комнате или ванной.       Жалкий всхлип вырывается с груди, а перед глазами ничего не видно из-за пелены слёз, в наушниках всё та же песня, всё тот же хриплый голос. Вот только этот голос уже не слышится через наушники, он льётся прямо в ухо, а вынутый аккуратно один наушник болтается у Пака на груди. Чимин вздрагивает, роняя из рук фотографию и порывается обернуться. Но сильные руки, обхватившие поперёк груди, сковывают движения, заставляя остаться в таком же положении. Чимина трясёт, любимый аромат, смешанный с запахом улицы, пробирается в лёгкие, а слёзы стекают по щекам, капая на белый ворсистый ковёр, который Чимин сжимает пальцами, стискивая челюсти, чтобы не зарыдать в голос. Больно. Зачем? Зачем он это делает? Зачем он ломает и так поломанного Чимина? Зачем? — Юнги-хён? – голос ужасно хрипит из-за долгого молчания, из-за слёз. — Минута. Дай мне всего минуту, – шепчут на ухо, пуская по позвоночнику дрожь и заставляют покорно опустить голову, слушаясь просьбе.       Голос у Юнги тоже охрипший, низкий, такой родной. Чимин всё же не выдерживает, всхлипывает и прикусывает до боли губу. Руки с груди тут же пропадают, забирая с собой тепло, подаренное всего на минуту. Зачем, почему? Чимин не знает, ему до ужаса больно, где-то там, с левой стороны груди. Глаза испуганно расширяются, когда Чимина резко разворачивают и впечатывают в грудь. Сильные руки обнимают за плечи, а нос зарывается в нежно-розовые пушистые волосы. Секунда на то, чтобы осознать всю ситуацию. Секунда, чтобы сморгнуть слёзы. И секунда, чтобы ухватиться пальцами за чужую толстовку и зарыдать в голос, размазывая слёзы по мягкой ткани в районе плеча. Юнги пальцами одной руки вплетается в волосы младшего, поглаживает мягко, перебирая прядки и шепчет что-то тихо на ухо.       Так проходит где-то с минут пятнадцать, прежде чем Чимин окончательно успокаивается. Парень прижимается к старшему ближе, так и не опустив его одежды и не подняв покрасневшего лица. Юнги всё так же его бережно обнимает, как делал это часто раньше, его пальцы всё ещё вплетены в розовые волосы. — Чимин? — Извини. Я не хотел. Я сейчас уйду.       От голоса хёна Пак вздрагивает и тут же пытается отстраниться, но ему не позволяют. Притягивают обратно и заваливаются спиной на пол, утягивая за собой и укладывают на груди. Сердце стучит бешено и Чим краснеет, когда замечает улыбку на лице Юнги. Таком родном лице и такую любимую улыбку. — Прости меня, Минни, – сердце замирает, а на глаза вновь наворачиваются слёзы, но Чим их смаргивает, и отводит взгляд, цепляясь им за дурацкого медведя на кровати, – Я дурак, я знаю. Мне было так паршиво, смотреть на тебя такого неживого весь этот месяц, но я не мог ничего сделать. Почему? Потому что, помнишь, я в самом начале нашей любви пообещал тебе быть сильным за нас двоих, бороться за нас одному? Помнишь? – Чимин губы кусает чуть ли не в кровь и кивает рвано, так и не взглянув на Юнги, который мягко поглаживает ладонью по его спине сквозь лёгкий белый свитер, – Я должен был тогда сказать эти слова, я должен был всё подготовить, я должен был побороться за нас. Так нужно было для нас. Сегодня я с Намджуном ходили в компанию. Мы ходили к директору. Я попросил у него разрешение на наши отношения, – Чимин резко поворачивает голову и смотрит расширенными от шока глазами на влюблённо улыбающегося Юна, который кладёт ладонь на его покрасневшую щёку, мягко оглаживая её большим пальцем, – И нам разрешили, Минни. Но, конечно же, тайно от публики, но теперь мы можем не скрываться перед ребятами, стаффом и директором. В кругу нашей маленькой семьи мы можем больше не скрываться, – глаза Чимина вновь наполняются слезами, а губы подрагивают. — Юнги-я… – шепчет надрывно и наклоняется ближе, ощущая горячее дыхание старшего на своих искусанных губах. — Ты ведь будешь со мной длиною в вечность, Минни? Ведь я без тебя не смогу больше и секунды.       Чимин не отвечает. Он заглядывает в тёмные океаны родных глаз и видит там себя и видит там любовь. Пухлые губы мягко накрывают губы Юнги и Чимин прижимается ещё ближе, обнимает за шею и ощущает, как его прижимают за талию, вплетая пальцы в волосы. Юнги целует напористо, жадно, с обожанием, с трепетом. Чимин отвечает податливо, ласково, с напором. Сердца стучат бешено — это их музыка той, что навеки. Совсем рядом, лежит полароидный снимок. С него в камеру улыбаются смущённые, влюблённые парни, а Чимин отрывается от губ любимого всего на сантиметр, утыкаясь лбом в лоб Юна. — Минни, ты знаешь? — Я знаю.       Это их клятва любви. Это их и только их признание. Это значит больше любых других слов. И снова губы на губах и снова их личное безумство, где на вопрос «ты знаешь?» всегда ответом будет — «я знаю».