Тонкий путь

      — Железняков, на выход! Освобождаем.       Это ко мне обратились. Я отбывал срок в тюрьме и сидел на своем рабочем месте, ожидая результатов своего ходатайства. Значит, суд прошел в мою пользу и сегодня меня выпускают на волю…       Служащий спецотдела вел меня по коридорам, а я, еле передвигая ноги, думал о своей жизни. До тюрьмы я жил хорошо. Лучше, чем мог себе представить в детстве. Я всегда был человеком амбициозным, брался за любую деятельность, вертелся-крутился. Всегда держал нос по ветру и никогда не стеснялся возможностей.       Когда я сказал «за любую», я не лукавил. Времена не всегда были благоприятными, и приходилось применять всю смекалку, чтобы держаться на плаву. Так я обнаружил, что неплохо умею минимизировать стоимость почти всего: там материал подешевле взять, там — людей поскромнее нанять. А разницу — себе в карман. Впрочем, иногда и делиться приходилось, но это мелочи.       Но и выручка за то, чем я занимался, тоже мелочь. Мне было двадцать семь, и мы с девушкой жили у моих родителей. Было тесно, а мы давно думали о ребенке. Тогда я решил во что бы то ни стало вырваться отсюда. Оставить любимым папе с мамой их уютный уголок, обеспечить нам будущее.       Сначала того, чем я занимался, хватало на съем однокомнатной квартиры. Но я был бы не я, если бы не придумал, где бы брать еще больше денег. Нужные знакомства, подвешенный язык — и вот я директор строительной фирмы, и мы уже переезжаем в свою собственную элитную квартиру.       Но этого было мало. Мой отец долгое время вкладывал в меня все силы, и я считал, что у меня есть возможность отблагодарить его. Маленький сын перенимал на себя больше, чем я мог урвать от сделок — мы копили ему на Гарвард, до которого было еще много недешевых учебных заведений, — и я немедленно стал искать, как бы расшириться. Очередные связи, кто-то подвинут, кто-то уволен — а я открываю новое дело и провожу махинации со счетами при помощи талантливого бухгалтера, чтобы оплатить родителям долгожданный отпуск в Германию.       Мне было пятьдесят, когда я владел несколькими фирмами, куда каждый месяц вливались миллионы. Моя дочь — второй ребенок — работала в той инвестиционной компании, которая обеспечивала бюджет всем моим проектам, и ничего не знала о том, насколько он урезается после того, как проходит по всем моим счетам. Я и сам не знал, что там делает она. Может, тоже пилит, а может, обходится и так неплохим достатком. Но я знал, что она делала все возможное, чтобы слухи, которые уже пару лет шли обо мне, не были восприняты всерьез.       Я же, в свою очередь, делал все так, чтобы она и все остальные мои любимые были в безопасности, чтобы никто из близких не догадался, на какие деньги они на самом деле отдыхают, учатся, развлекаются или лечатся. Они были счастливы и довольны мной — и я глушил в себе к старости подступающую совесть, чтобы продолжать то, что умею.       Позор, который я перенес позже, не сравнится с тем унижением, что я испытал в совсем еще юности, таскаясь по конторам в поисках работы и по друзьям, просясь на ночлег.       Однажды заморозили счета. Несколько дней мне пришлось разбираться с этой проблемой, попутно отвечая на сотни звонков от всех заместителей в своих фирмах: работники ждали зарплаты. Я полагал, что все решится быстро — подобное уже случалось, — и плел всякую ерунду. А заместители плели ее другим. Вот только счета все не размораживали, и сказочником стал, пожалуй, каждый из тех, кто ждал от меня денег. Я об этом достоверно не знаю, но догадываюсь, что невыполненные обязательства покатились с горы и лишь нарастали.       Меня вызвали в прокуратуру. Тогда я понял, откуда все пошло. Понял, где оступился. Я однажды брал один общественный подряд. Мы выиграли тендер, принялись за работу. Ну и чуток сэкономили на материалах. Я всегда был осторожен, но в тот раз, видимо, взял самую китайщину. Ожидал, что разница не бросится в глаза, и подставился на этом. Так и вышли на все мои махинации.       Пока я не отвечал на звонки, слухи распространились с огромной скоростью. Среди всех моих соучредителей фирм, всех классных ребят, которые работали на меня, но не знали всех деталей. Среди родных, которые почти не дали мне объясниться. Да и черт с теми, кто ругал меня на чем свет стоит, за то что сейчас они не могут выплатить кредит, оплатить съем жилья. Страшнее было, что отец с матерью — совсем уже старые — могли умереть от вести, к которой я их не подготовил.       Меня посадили на несколько лет и, отсидев большую часть, я готовился к выходу. В тюрьме я был паинькой и, как обычно, крутился-вертелся. Я знал, что возникшее из-за меня расследование дало начало цепи подобных расследований. Что бухгалтера, который во всем мне помогал, посадили за соучастие. Об этом мне еще в первые месяцы рассказала дочь, но я не за других переживал — лишь за родных. Лишь бы на заграничные счета не вышли… Таки не вышли, и семья без денег не осталась, да и мне было куда возвращаться.       В тюрьме было предельно ясно, как существовать. Теперь же, когда со мной распрощались и, выдав билет домой, выпроводили за территорию зоны, я понимал, что придется вновь карабкаться вверх. То, что я получал, стоило смерти моей совести. Я мог остановиться, но я не хотел. Это гниение осталось со мной навеки, проникнув в сердце, в мысли — в способ жизни.       Сойти с этого пути означало перемены привычек и самой сути меня. Я не молод, у меня нет второй жизни, чтобы научиться богатеть по-другому. Возможно, придется уехать из города, где я так неосторожно подвел многих людей и где со мной мало кто захочет иметь дело. И, оборачиваясь назад, вспоминая, как входил в здание тюрьмы, я знал, что несильно изменился за прошедшее время, но получил важный урок.       Я буду умнее и осторожнее. Больше я не попадусь.