Ослиная шкура

Жили в большом королевстве король с королевой. Дружно, и счастливо любили друг-друга. Лишь одно печалило монаршью семью: дети их родились поздно, и малы еще были для правления государством. Случись с ними что — так и остались бы наследники одни, окруженные злыми людьми, да подлыми регентами. И не зря роптали сердца, ведь в королевстве том зрел страшный заговор. Не по нраву было аристократам, что налоги их повышают, а деньги крестьянам на хлеб отдают. Однажды, один близкий друг короля, герцог темный, прозванный при дворе «Все за одного», подговорил министров, а те, вместе с гвардейцами, убили и монарха, и супругу его. Все остальные знали лишь то, что сказал им предворный глашатый: не стало короля и королевы из-за чахотки. Не учли заговорщики того, что умирая, успела королева-мать зашептать на ухо одной из своих прислужниц:  — Спрячь детей моих. Спаси их, возьми к себе. Умоляю тебя. Не смогла выполнить ее просьбу служанка. Вывела из дворца только самого старшего сына, наследника. Стража шла за ней по пятам. Чтобы спасти маленького принца, вывела служанка его у леса, обмазала лицо углем, и накинула сверху грязную ослиную шкуру со скотобойни. Почти плача, обняла женщина милого мальчика:  — Никогда не снимай этой шкуры, Эйджиро. И чурайся любого, кто попробует стянуть ее с вашей милости, — Она поцеловала наследника своей страны в чумазый широкий лоб, — Если выживу, буду молиться, чтобы ты пришел и вернул себе королевство. А теперь беги, и постарайся выжить. В шуме криков не услышала стража топота удаляющихся детских ног. *** Юный принц был в отчаянии. Он не знал, что делать. Как жить теперь, потеряв все: семью, дом, родной край? Наконец, вспомнил Киришима о том, что на севере, далеко от дворца их, жил богатый королевский род Бакуго, лояльный к его отцу. У них в королевстве он и решил спрятаться. Пока не вырастет, и не отвоюет себе земли обратно. Труден и долог был путь молодого принца в изгнании. Мазал он лицо себе пеплом, чтобы никто не узнал его, тер голову углями, пряча блеск волос. Постепенно, сажа въелась в кожу и грязные локмы, и стали они черные-черные, как безлунное небо ночью. Красивые руки его стерлись, а стопы сбились и загрубели. Долго шел принц к северным землям, но не унывал. Каждый, кто встречал его, видел лишь улыбку задорную, из-под морды ослиной. Но, никто не заметил дорожек от слез на золе, покрывающей щеки. На половину пути ушло у изгнанника три года, на другую — два. Заходил Киришима во многие дома, и просился взять его хотя бы овцепасом, чтобы подзаработать немного денег в дорогу. Но никто не хотел брать «такого урода» к себе, потому что в ослиной шкуре он казался всем безобразным и страшным. Так и брел Киришима, ловя зайцев и дикую птицу. Зубы его заострились, и все горше был плач молодого юноши по дороге к цели. Дошел он до земель рода Бакуго через пять лет. Посмотрелся в северный лед, что точнее зеркал, и обомлел: вместо маленького яркого мальчика перед ним предстал юноша страшный. Ужаснулся Эйджиро, и плотнее закутал себя в шкуру грязную, скрыв под ней тело поджарое. Вошел в столицу зимнюю с голыми стопами, и застыл от шока и трепета: Дома из сруба широкого на пять этажей высились. И в каждом из них были яркие окна, да наличники. Люди там были все сплошь в шубах толстых, не чета ему, в шкуре тонкой и потрепанной. Как же выжить ему? Как идти во дворец и просить поддержки в войне? В размышлениях своих, набрел он на дом постоялый, и хозяйка его, госпожа Полночь, согласилась принять Киришиму к себе в работники, на задний двор. Выдала ему одежду теплую, и не стала настаивать, чтобы снял он шкуру старую. Велела стирать белье грязное, и чистить лошадям копыта, снегом забитые. Работы было немерено, постоялый двор этот пользовался большой популярностью, но с охотой взялся Киришима за работу. Там то Эйджиро и увидел юношу, про которого помечтать был бы рад. Никому он о любви своей к мужчинам не говорил, да и кто бы пошел с ним или хотя бы послушал? А тут, и не страшно, если просто посмотрит он издали. К тому же, работал Киришима усердно, и хозяйка не позволяла его обижать. Приехал тот юноша со свитой богатой. Лошадь его была цвета булатного, а сам он, только в легком парадном мундире и при костюме. Спешился, волосы свои, цвета спелой пшеницы, отряхнул от снега, и сам в сторону стоил лошадь повел, не смотря на протесты друзей и слуг.  — Ты тут заведуешь? — голос его командный замер, и Эйджиро пониже голову опустил, -…причеши коня моего, и сплети гриву крепко, чтоб не свалялась в пути.  — Не могу, господин, — ответил ему Киришима.  — Что? Чураешься бабьей работы?  — Нет, нисколько. Только… руки мои грубые, словно камень. Испорчу я лошади гриву, — Показал он ладони свои, все в рытвинах от обморожений и ран, — Да и, разве станет мужчина чураться работы любой, только из-за того, что другие ее «бабьей» считают? Разве по-мужски это?  — Прав ты, — ответил ему удивленно ровесник, — Не по-мужски. Заплети ее тогда, как сможешь, мне лишь бы к дому доехать. И ушел в постоялый двор, не оглядываясь. Вздохнул Киришима, и принялся за работу. Ох, не до мечтаний ему с ней было. *** Минул с того случая месяц. Часто Кацуки, как звали господина того, заезжать стал. Возвращался с охоты или с бала — всегда вел коня своего к Киришиме. По сердцу было Эйджиро такое отношение, но не понимал он его. Другие же за ним так не бегали, когда он их лошадям ленты в хвосты неумело вплетал. Пока чистил он коня, Кацуки помогал чем мог, да разговором приличным баловал. Отвыкший от такого занятия, Эйджиро не всегда отвечал должным образом. Но ночью, перед сном, вспоминал все, чему учили его во дворце, родном и далеком. Чтобы Кацуки рассказать. Грустные это были ночи. Вспоминал он, что сестры и братья его все еще были в руках у правителя нового, «Всех за одного». А Киришима даже во дворец к роду Бакуго пойти не мог, так как не послушали бы его, грязного монстра. Как-то раз, стирался он на реке по утру, и снова заглянул в гладь льдяную. Стыдно стало ему. Даже в чужом государстве он прятался, не по-мужски себя вел. Что сказали бы ему мать с отцом на это? Быстро скинув ослиную шкуру и вещи, он с разбегу залетел в прорубь широкую. Тер себя, тело свое сильное и лицо молодое. Кожа, привыкшая к суровым зимам в дороге, не подводила и не мерзла. Грела его кровь юная, да желание смыть с себя все. Вылез Киришима, и шкуру свою обратно напялив, побрел с кадушкой тяжелой к постоялому дому. И успел как раз вовремя. В доме шел спор не на жизнь, а на смерть. Первым услышал он Кацуки, что орал на хозяйку его беспрерывно.  — Забираю его я, и точка. У меня теперь жить будет. Киришима к двери приложился, и замер. Не мог же Кацуки про него разговор вести? Может кто другой ему из слуг приглянулся?  — Ты за мальчика не решай, у нас тут народ свободный, — раздавалось от Полночи жестко, — Если захочет ехать с тобой — отпущу. Отворил Эйджиро дверь. Подлетел к нему Кацуки, алый от спора. И такой огонь горел в глазах его, что не смог ничего сказать ему Киришима.  — Ты поедешь со мной в мой дом? Будешь там служить мне верой и правдой? Посмотрел Эйджиро за спину юноши, и увидел Полночь, что кивала ему согласно. Улыбка ее стала нежной, словно мать она ему, а не наниматель.  — Поеду с тобой. Только шкуру свою трогать не дам, господин.  — Хочешь — и пальцем эту шкуру не трону, — проронил Кацуки, и за руку чистую потащил его к выходу. Там на улице, стоял экипаж дорогой. Увидел его Киришима, и свернул сразу к задней стенке, на короткую полочку-место для лакеев. Сзади Кацуки его окликнул.  — Ты куда?  — На место положенное, — Киришима посмеялся, усаживаясь. Кацуки порой, как дитя малое, забывал о титулах и регалиях. Ко всем равно относился, даже с ним, страшилищем, водиться хотел. Ох, хороший бы из него наследник вышел для такой страны, — Садись в экипаж, я уж тут доеду. Не успел он сказать это, как подвинул его Кацуки к краю скамьи, и рядом уселся.  — Трогай! Долго ехали они, в самый центр города. Весь народ на Кацуки пялился, а тому так весело стало, что и Киришима с ним засмеялся. Снег в лицо им сыпал, и Эйджиро еле удерживал шкуру свою на месте. Не заметил он за этим, как Кацуки руку свою на его положил тихонько, и сжал. Удивленье постигло Киришиму немеренное, стоило экипажу остановится. Дом Кацуки был напротив дворца королевского.  — Титул обязывает, — проронил раздраженно тот, — Слуг у меня немного. Дворецкий, повар, две служанки и садовник олух. Со всеми познакомишься позже, а сейчас комнату твою покажу.  — Прости, господин, что спрашиваю, я не местный же, — Киришима неловко потер затылок сквозь шкуру, и рассмеялся, — но что за титул у тебя такой? Дом знатный, а слуг мало. Замер Кацуки.  — Я работаю при дворце, — и пошел дальше по коридору. Киришима за ним почти поспевал, если бы не шкура. Странно Кацуки умолчал о титуле своем. Но…забылось это быстро. Как дошли они до комнаты его, так и замер Эйджиро в шоке. Странная страна, странные нравы. Отдавал ему Кацуки чистую спальню. Окна резные во всю стену, с видом на ледник. Личный камин, кровать, большая и теплая. Стол дубовый, обои алые. Киришима прошел внутрь комнаты, и потрогал пуховое одеяло, что лежало на стуле.  — Я купил еще немного одежды и обуви. И перчатки, чтобы ты руки не морозил на холоде, — голос Кацуки вдруг зачастил, — Такое в моем доме получают все слуги… И, не мажь лицо больше черным. Так тебе лучше. Для работы. Стоило Киришиме повернуться к нему, как Кацуки уже закрыл дверь и ушел к себе. Торопливо звучали его шаги в тишине коридора. К счастью, на следующий день был праздник, и в доме не заставляли работать. Киришима воспользовался этим, и решил прогуляться по дому. Слуги встретили его более, чем приветливо. Урарака и Ашидо мило кланялись, не прося стянуть шкуру для стирки. Каминари, балду пинавший всю зиму, как садовник честный, предложил ему выпить. Повар был немного странным, но и с Иидой Киришима поладил. Даже Серо, лакей с соседнего дома, не сказал ему ничего дурного. Дворецкий, как самый старший, сверкнул на него глазами из-под черных волос кудрявых, и сказал подшить шкуру повыше. Чтобы шерсть потом не мести. Все они отзывались о хозяине положительно, вменяя ему только буйность и резкость в силу возраста, о которой Киришима итак знал. Ну, и сплетничали, что тих нынче Кацуки, да покладист сверх всякой меры. И конюшни Киришиме понравились. Лошадей там было много, самых разных. Он же в первый день заплел их всех и почистил. *** Как-то раз, смотрел на себя он в зеркало, любовавшись новой одеждой, что Кацуки купил ему «за хорошую службу». Черный фрак, брюки, и рубашка алая с галстуком. Ну, куда он такое оденет? В стойло к Маргаритке пойдет? Въевшаяся грязь почти сошла с него вместе с мылом. Волосы тоже начали, если не сверкать чистотой, то хотя бы выглядеть более или менее прилично. К ним вернулся родной цвет и гладкость… В дверь постучали, и Киришима сразу узнал по стуку Кацуки. Жутко нетерпеливо и максимально агрессивно. В резонанс, через дверь донеслось вежливо: — Можно?  — Подождите пару минут! Я сейчас! Подошел Киришима к камину, и стянул с него шкуру сухую. Было мило, что Кацуки даже дал ему выходной для стирки и сушки. Натянув ее на себя, Киришима вздохнул с облегчением, и снова направился ко двери, открывать. Все видели его в гадкой ослиной шкуре — так хоть пусть она была бы чистой для них. Для Кацуки в особенности.  — Что-то случилось? Я нужен тебе в стойле? — спросил он сразу же, как открыл дверь. Кацуки перед ним замер, и уставился на костюм под шкурой.  — И да, и нет… — он потеснил Киришиму, и вошел внутрь, — Ты все-таки примерил? Он указал на рубашку и все остальное.  — Да, просто решил посмотреть, как сидит! — его неловкий смех никак не отразился на Кацуки. Тот, видимо, нервничал и пришел к нему с чем-то серьезным. Взгляд его сверлил Киришиму из-под шкуры.  — Сегодня будет бал во дворце. Мой гость заболел, так что, я хочу, чтобы ты пошел со мной. Остальные не имеют того уровня этикета или не хотят идти по определению. Что думаешь? Киришима посмотрел Кацуки в глаза из-под шкуры. С одной стороны, это был его шанс, и он мог прийти достаточно презентабельно, чтобы попросить у короля защиты. Но…если ему не поверят? Если он выставит себя больным сумащедшим и опозорит Кацуки, который выставит его вон… Он лишится разговоров, моментов любования, крова. Но боги, его сестры и братья все еще были там, в лапах этих тварей. Он должен был пойти! Пауза затянулась, и Бакуго раздраженно развернулся, чтобы выйти. Киришима окликнул его, и едва успел заметить робость в глазах.  — Я согласен. Будет неплохо пройтись с тобой туда. Но, шкура…  — Можешь оставить, — Бакуго задержался на пороге, но все же вышел. *** Киришима и не представлял, насколько неловко будет ему на приеме. Последний раз он был на чем-то отдаленно похожем более шести лет назад и… Кацуки как-то не сказал, что это будет одно из крупнейших событий года. Уже будучи внутри, он наталкивался на сотни изучающих и откровенно вызывающих омерзение взглядов. Он слышал, как почти все в зале шептались о его шкуре, и том «почему господин Кацуки привел сюда… это отребье». Многие говорили о том, что Киришима живет с ним. Единицы, что он с ним спит. Кацуки же спокойно держал его под руку, и решительно продвигался к месту, где располагались король и королева. Остановившись на более или менее пустой части зала, он прокашлялся и снял парадный мундир. Взмахнув им, очертил вокруг них с Киришимой круг. Люди стали отходить дальше.  — Что ты делаешь?  — Только то, что нужно, — повернул их к королю и королеве Бакуго, которых Эйджиро едва видел из-под шкуры, — Дорогие король-отец и королева-мать. Я, как законный наследник престола, официально разрываю политическую помолвку с Мидорией Изуку. Так же, я официально отпускаю этого придурка на все четыре стороны. Киришима подавился воздухом, и уставился на Бакуго. Мицуки Бакуго готова была прожечь в сыне дыру.  — Чем ты это мотивируешь?  — Мой мотив прост. Я нашел того, кто являлся «моим супругом» до достопочтенного рыцаря Деку, — зал ахнул, — Королева-мать, отец. Перед вами Киришима Эйджиро, наследник захваченой узурпатором страны. В ту же секунду шкура слетела с него, и Киришима шокировано застыл перед матерью своего… господина? Он теперь мог так говорить? Едва справившись с собой, он решительно посмотрел на монаршью семью. Бакуго за его спиной ощущался незримой поддержкой.  — Да, это так, ваше величество. Я пять лет шел к вам пешком, чтобы просить помощи. Меня лишили всего, и я хотел бы просить у вас армию, чтобы вернуть свое королевство. Знаю, это самонадеяно. А так же… если все-таки можно, руку и сердце Бакуго Кацуки, как обещанные мне по праву. Мицуки выглядела порядком удивленной.  — Что же, этого слишком много для одного дня, — Она устало обвела Киришиму взглядом и обратилась к мужу, — Вылитый отец?  — Да. Такие волосы только у их семьи и бывают. И шрам над глазом ни с чем не спутаешь.  — Киришима Эйджиро, нареченный королем по праву рождения. Разрешаю я тебе взять моего сына в законный брак, если он сам не против. Об остальном я могу говорить лишь после совета со своими придворными и генералами. Доволен, Кацуки? Тот ухмыльнулся задорно, и с весельем в глазах взял Киришиму за руку. — Более чем. ***  — Но, как ты понял, что я — это я? — спросил Киришима, откинувшись на подушки. Что-что, а кровать Кацуки была многим мягче его. Не то чтобы его это сейчас волновало больше всего.  — Я конечно принц, но не слепой, и не олух, так ведь? — по его бедру скользнул ловкий язык, и Эйджиро не смог сдержать стон, — Сначала, мне понравился голос и мысли. Разве могут быть такие у простого конюха? Да и говор у тебя был не местный. Бакуго провел рукой по его талии, и крепко схватил Киришиму под ней, привлекая ближе к себе.  — Потом, я увидел под шкурой глаза, — Острые зубы оставили за собой укус, — Много ли таких глаз в мире, Киришима?  — Н-не знаю, возможно.  — Очень мало, как и алых бровей со шрамом под ними, — Кацуки остановился, смотря на путавшего вздох и выдох Киришиму. — Я вспомнил, что когда-то в детстве видел подобное, поэтому пошел в королевскую комнату портретов. Там, среди вещей, отыскал рисунок того, кто был положен мне в мужья по праву. Сходство было таким сильным и очевидным, что списать это на совпадение не удавалось.  — Как отец вообще согласил-ся на это?  — Он видимо знал, что я и мой род сможем защитить вас. А теперь не отвлекайся.  — Ммм? Бакуго вдруг подтянулся, и его лицо оказалось прямо напротив лица Киришимы. От смущения того бросило в жар, а Кацуки меж тем продолжил.  — Мать одобрила войну. Мы пойдем туда, вернем тебе трон, страну и семью. И тогда, когда ты получишь все дарованное тебе по праву, можешь думать о всякой фигне хоть по десять часов к ряду. Но сейчас, не отвлекайся на глупости, ладно? Сердце будто ухнуло вниз, и забилось как кролик в металической клетке. Киришима закрыл глаза, и отдался ему без остатка.