Затянувшаяся вечеринка

Постер в рамке на стене висит криво, раздражает внутреннего перфекциониста, хочется подойти и поправить. На нем спиной к зрителю идет по пляжу кудрявый лохматый пацан с дробовиком в левой руке. Ему навстречу смазано двигается другая фигура, - отсюда не разобрать кто, – очки Мирон забыл взять с собой или попросту проебал, а от линз глаза сохнут, поэтому вечером он старается как можно скорее их выковырять из глаз. Зато крупная надпись поверх картинки читается очень четко: «The end of the fucking world». Вот уж точно. Они сидят у Славы в питерской квартире на Петроградке. Мирон в жестком кресле (неудобно – пытается это скрыть), Слава по-хозяйски, полулежа, раскинувшись на диване (расслаблен – и скрыть не пытается). Эта полнейшая ебаназия в его жизни длится уже три месяца. Обычно все начинается именно так, как сегодня: Мирон пишет Славе в телегу что-то вроде: «Свободен после 10? Приеду» или «Мне кажется, твой кот давно меня не видел», или: «Поебемся?». Мирон уже почти не пытается ответить себе на вопросы почему, как и зачем. Это какой-то странный баг его системы – нужно бы пофиксить, да все-никак не поймет, где именно скрыта проблема. Ему бы хотелось не приезжать сюда, ему бы хотелось никогда не писать Славе. Но каждый раз все заканчивается (или начинается – это уж как посмотреть) именно тут: Слава обычно встречает его на пороге, и пока Мирон в коридоре снимает верхнюю одежду и разувается, успевают перекинуться парой незначительных фраз. А потом кто-то из них непременно оказывается очень близко и как будто везде и сразу. Мирон не может понять, что ему нравится в Славе. Слава странный, ни в каком ключе для него не сексуальный – это его небольшое пузцо, общая нескладность мягкого тела, которая особенно видна в движении, сутулость, острые, хищные зубы. Но истина на самом деле проста: к Славе его тянет и тянет сильно, и, потакая этой своей слабости, он каждый раз тащится в эту квартиру на Петроградке. В конце концов, «do what thou willst», разве не так? - Как ты думаешь, когда это все прекратится? – Мирон спрашивает и тут же понимает, что не стоило – прозвучало одновременно пафосно и жалко. Не лучшая фраза, чтоб прервать затянувшееся молчание. Слава пожимает плечами: - Не знаю, это ты мне скажи, - улыбается мягко. Или Мирону так только кажется - в полумраке комнаты единственный источник света - экран ноутбука на полу. В этот раз он приехал трезвяком: весь день писал, потом начитывал, что получилось (получилась хуйня полная), поэтому, как думается Мирону, он и приперся сюда в двенадцатом часу ночи – снять напряжение и разбавить накопившееся разочарование славиной ебаназией, охуительным сексом и совсем чуть-чуть, на донышке - обязательным сладким самоуничижением по итогу. Хотелось отключить мозги и успокоиться наконец. По странному стечению обстоятельств - Мирон уже знал точно - все это он может получить именно от Славы. Мирон его рассматривал жадно, не скрываясь: волосы снова отросли (бля, вот ведь генетика!), кончики лезут в глаза, если не откидывать со лба челку. На Славе была его домашняя клетчатая рубашка и шорты, на ногах – тапки-мопсы. Выглядел он, конечно, в целом, очень нелепо. Атмосфера была какая-то кислая. Сегодня Слава просто оставил дверь открытой: никто Мирона не встречал на входе. Когда он вошел, Славка сидел в большой комнате и пялился в ноут. - Нравятся? – Слава вытягивает свои длинные ноги и показывает глазами на тапки. Губы кривятся в ленивом сарказме. – Специально выбирал, чтоб ты заценил. - Впечатляюще, ничего не скажешь, - Мирон не очень понимает, по какому сценарию они сейчас играют. Кажется, ему забыли прислать его копию и приходится импровизировать на ходу. Или можно решить не играть вовсе (но это неточно). - Слав, ты, может, занят? Так я тогда пойду, не буду отвлекать, - Мирон, конечно, блефует: уходить ему совершенно не хочется. Хочется подойти, провести по скуле, изгибу верхней губы и засосать уже наконец. Чтобы Слава тихо и глухо застонал в ответ, как он умеет. Губы у Славы мягкие, податливые и отзывчивые. Сейчас, наверное, очень теплые, с терпким привкусом крепкого чая (отставленная в сторону кружка там же, рядом с ноутом). Он вообще, на самом деле, весь отзывчивый и нежный: в том, как ведет себя его тело, когда Мирон рядом, и что произносит язык, нет совершенно ничего общего. Этот диссонанс каждый раз гипнотизирует и заводит. - А что такое, Мирон Яныч. У нас с тобой, кажется, впервые «смолл ток» получается, почти что светская беседа. Давай попробуем еще, я верю, у тебя получится еще немного продержаться. А потрахаться мы еще успеем, дело-то недолгое. - Ну, это смотря как подойти к вопросу, - рассудительно отвечает Мирон. Ему вся эта беседа до странного некомфортна. Слава выгибает бровь в ответ. Можно было бы подумать, что пародирует своего визави, но до этого фирменного изгиба ему, конечно, всегда будет далеко. - Мой опыт последней пары-тройки месяцев говорит о том, что к вопросу ты всегда подходишь примерно одинаково – валить и сношать, - Слава вроде как веселится, но глаза смотрят на Мирона пристально. - Что-то я за эту пресловутую пару месяцев ни разу от тебя никаких претензий или предложений на этот счет не слышал. Даже, скорее, наоборот. Или нет? – последнее предложение произносит через паузу, уже без вызова, с сомнением. Мирон внезапно понимает, что, возможно, для Славы вся эта их ситуация выглядит как-то иначе, а как именно – большой вопрос. Мирон и сам-то не может ничего для себя разъяснить, какие уж тут разговоры по душам. Его вдруг прошивает острое чувство вины и неуверенности. И сосущего где-то под ложечкой страха: что на самом деле вся эта их затянувшаяся вечеринка на двоих может в любой момент закончится, стоит только Славе однажды на его сообщение в телеге ответить вместо привычного «Ага, подваливай через полчаса» - «Всё, давай завязывать с этим». Видимо, весь этот спектр чувств и переживаний отражается на лице Мирона, потому что Слава говорит: - Да что ты так разволновался, Мирош. Спокойно, просто решил разнообразить наши встречи. Ну, знаешь, типа вдохнуть новую жизнь в угасающий брак, дабы супру..., - Слава не успевает закончить, потому что Мирон наконец-таки поднимается со своего кресла, в два шага преодолевает разделяющее их расстояние, склоняется над ним и запускает руку в волосы на затылке Славы. Целует в шею за ухом, в мочку, выдыхает Славе куда-то в район скулы - как будто все это время задерживал дыхание, - мягко трется о нее щекой, прикрыв глаза. Второй рукой пробирается под футболку и проводит по спине до поясницы – она чуть влажная от пота. Приходится опереться коленом в край дивана рядом со Славиным бедром для равновесия. Слава как всегда теплый, мягкий, такой уже знакомый, но сейчас никак не реагирует на его действия – руки по-прежнему спокойно лежат по сторонам. Мирон придвигается еще ближе, так что теперь он почти сидит у Славы на коленях, а животом касается его живота, и снова целует – уже в губы. Он угадал, вкус чая с кислинкой: в пустой кружке осталась обсосанная лимонная корка. Слава не препятствует, но и проявлять энтузиазм не торопится – отвечает мягко, почти лениво, но через какое-то время напор с его стороны становится все больше, он как будто перестает сдерживаться. Начинает вести в поцелуе, руками хватает Мирона за бока и резко притискивает его еще плотнее к себе. Мирон уже не иллюзорно ощущает животом крепкий Славин стояк. Только он собирается запустить руку ему в шорты, как Слава чуть отстраняется и смотрит Мирону в глаза: - Задай свой вопрос. - Что? – Мирон немного сбит с толку внезапной паузой, зрачки-блюдца не сразу фокусируются на Славином лице. - Я знаю, что в твоей этой лысой черепушке всегда вертится куча вопросов. Задай сейчас один, самый важный. Мирон хочет ответить «Самый главный вопрос сейчас – нахуя вообще задавать вопросы в такие моменты?!», но сдерживается, потому что Слава, похоже, в кои-то веки серьезен. Мирон на долю секунды задумывается и выдает: - Если я перестану писать, ты когда-нибудь напишешь первым?