Жажда

      Когда он в сотый раз разрезал пером лист, за окном что-то грохнуло. Вся бумага под ногами и на столе была исчерчена чернильными пауками и кляксами. Некоторые рваные листы напоминали уже паутину. В голове его творился гвалт, барабаны бормотали в затылке, тарелки лязгали во лбу. В глазах жгло. Казалось, нестройная музыка звучит здесь, в стенах этой узенькой комнатки без воздуха. Он замер и вслушался. Было тихо. Так тихо, что тишина давила на уши. Ни одно живой мысли. Пустота. Не за что ухватиться.       Он подошёл к окну и посмотрел за стекло. Там белела зима. Сыпал безмятежный снег. От одного края мира до другого расстянулась белесая пелена снега. Так красиво и так глупо. Вот она лежит, и что? Что с неё взять? Но красиво. Ещё и снег — летит, летит, дела ему не до чего нет. А человек любуется и смотрит. Глаз не оторвать.       Он постоял ещё недолго и сделал шаг вглубь комнаты, к письменному столу. Но его вдруг так пошатнуло, в глазах дёрнулось — стол прыгнул, ручки и карандаши посыпались на пол. Он снова вернулся к белому окну. Стекло было ледяным. Как будто смотришь в прорубь, подумал он. Странно. Какая прорубь? Там люди. Дышат. Едут на автобусах домой. С работы. Какая прорубь? Простое окно. Вот девочка сидит на сиденье в стёртой красной обивке, смотрит, прислонившись носом к этому же ледяному стеклу. Мимо проезжают автомобили, бренчат, выпускают ядовитый газ. Собачка носится играюче возле деревца — беззаботная. Проехали. Скоро остановка. Через одну выходить. В салоне ничем не пахнет. Наверное, из-за холода. Летом резина плавится, жарко, вот и пахнет. А сейчас не пахнет. Тётенька в огромной рыжей шапке косится. Он чувствует на себе её взгляд. Она думает, какой он странный. У него нос картошкой. Кто-то курит, и дым, путаясь, закручиваясь, проникает с улицы в салон. Точно, она так думает. Девочка поднимается, как только автобус, словно старый дружелюбный кот, трётся шиной о бордюр. Выходит. Тётенька продолжает смотреть. Больше в салоне никого нет. Он думает, что она спешит к дочке. Конечно же, у неё дочка. Она по утрам заплетала ей косички, но теперь та выросла. Хотя, собственно, почему бы и не сын? Он бы наверняка съедал всю её кашу, до дна, вылизывал бы каждую тарелку утром, на завтрак, перед школой. Тётенька выходит. Под рыжей шапкой у тётеньки каштановые волосы. В красной руке у неё пакет с продуктами. Оттуда хитро выглядывает неприлично длинная палка колбасы. Двери со свистом раскрываются. На листе снова появляются несколько строк, неровных, чутких, дрожащих. Пальцы его худые и неприятные, будто прозрачные. При белом оконном свете они совсем призрачные. Ещё одна строчка. Лязг в его голове стихает, и становится почти незаметен. Бом, бом, бу — вибрации в затылке переходят на едва слышимый ночной шорох. Мысль — вся её суть — стремительная, юркая, сворачивается в стрелу и несётся, воображая себя ланью Артемиды. Он весь - существо. Сознание, возвышаясь, сходит на нет, и он пишет, пишет. Он — само существо. Ничего нет вовсе, только его мысль, такая неощутимая, но сильная. Он не видит ни зги в этой промозглой темноте, но перо продолжает царапать несчастный листок.       В комнате скзвозит; его красных, сухих пяток касается ледяной воздух. Легонько. Он оборачивается на окно. Окно открыто. Около окна книга и потушенная свечка — девочка наверняка снова читала ночью. Вот бесстыдница — надо спать, а она читает. Совсем зрение не бережёт. На белой свече застывший воск, капли медленно, словно вне времени стекают. Фигуры из воска такие недолговечные — странно. Жизнь так же. Застывает воском в скуке, но только поднесёшь живительное пламя — течёт, словно сама кровь. Удивительно — свеча всегда сгорает раньше положенного срока. Все врут. Девочка тоже соврала, что легла спать. Читала всю ночь. Перро, Андерсен, кто на этот раз? Разве эти люди, эти самые недолговечные разумные глупцы могут создать что-то стоящее? Смерть дышит человеку в затылок. Что напишешь, что скажешь, когда тебе к виску подставляют ледяное дуло? Бешеная собака вот-вот жёлтым зубом уколет тебя в ногу, чувствуешь её горячую слюну на пятке? Холодная она, неправда. Кожа на пятках грубая, и путаются уже все ощущения. Холод, тепло — всё одно. Старость. Однажды всё окончательно спутается в клубок. Больше не пишется. Автобус пустой и скрывается за горизонтом. Девочка давно ушла. Книга прочитана, и, быть может, кто-то в грядущем отрезке времени ещё хватится о ней. Жизнь вечная грезится книге, если какой-нибудь идиот не сунет её в печку. Мысль остановилась, словно на пути её стала северная Иса. Никчёмные строчки, то того легко ложившиеся на лист, распадаются. Д-е-в-о-ч-к-а. Ав-то-бус. Автор. Автор смертен. Автор не существует, если не может писать. В воздухе тянет снегом. Окно раскрылось. Снег залетает в комнату, оседает на подоконнике, на страницах книги. Тает. На жёлтых листах медленно увеличиваются мокрые следы. Буквы темнеют больше — казалось бы, куда темнее? Но если чуть приблизишься, то услышишь густой запах влаги. За окном авария. Задняя фара кровавыми брызгами осыпалась в белый. Кто-то ругается, и дяденька в чёрной куртке кричит, широко разевая пасть. Из пасти его вырывает огненный пар и сразу же взметается вверх. Он растворяется там, едва поднявшись. Люди вокруг и битые машины. Где-то старички-заводы курят облезшие трубы в небо.       Он выбегает на улицу, выламывая дверь на ходу. Оставляет занозы в пальцах. Щёки красные. Лицо мокрое. Падает. Снег.