Нам нужна большая стрижка

И глядя в зеркало пруда, вздыхал он мрачно: «Мдаа»

      Неудобно. Всё было неудобно. Даже умываясь, приходилось держать одной рукой рассыпающиеся, как песок, волосы, а потом еще осматривать не осталось ли на них зубной пасты и пены после бритья. Потому что резинки за ночь куда-то девались, заколка, подаренная Стервятником сломалась, а с ободочком ходить не позволяло чувство собственного достоинства. «Ну и разбойничья рожа, — мрачно вздыхал Ральф, рассматривая себя в зеркало, — пару дней не бриться и можно печатать плакаты с надписью «wanted». Сегодня пошлю Акулу в автономное плавание, достал старый хрыч, иначе не успею. Стричься! Срочно.»       Но до цирюльни Р Первый добрался, наверное, уже самый последний в Доме. Весь день ему не удавалось отделаться от Акулы, который в лихорадке инспектировал всё и сразу: спальни, классы, столовую, библиотеку и спортзал. Даже попытался сунуться в Могильник, но был изгнан возмущенным Янусом. Помимо верного Лоцмана, вынужденными пристяжными в фарватере разошедшегося директора плелись Овца и Ральф. Коллеги уже навели красоту и лаково поблескивали укладками. Шериф лишился пегой носовой поросли, а Гомер облагородил плешь. Акула маслянисто светил напомаженным пробором.       Когда Ральф добрел к вожделенному креслу, вымотанный до «не могу» внезапной инициативностью директора, он смог только кивнуть мастеру. Но тот, не дав клиенту присесть, сразу потащил его мыть голову. А потом, убаюканный теплой водой, мягкими движениями расчесок он погрузился в какую-то зыбь между сном и явью. Время от времени он выплывал из этого дремотного состояния, выдернутый жужжанием машинки или щелканьем ножниц, чтобы спросить. — Готово? — Не готово, — мычал мастер, — стрижка только начата. — Только начата, — блаженно вздыхал Ральф и опять уплывал в дремоту. В очередной раз к реальности его вернула бесцеремонность, с которой парикмахер держал его за голову и напряженность, с которой тот что-то выбривал от виска к уху. — Ну, теперь-то всё готово? — И теперь не всё готово, — отвечал властитель куафюр. — И теперь не готово? — поражался Ральф, в его представлении сложности никакой, брей и стриги, чего же проще. — Не готово, что ж такого.       Вопль Шерифа, что в Кофейнике эти ублюдки сейчас порешат друг друга, пока Ральф здесь прохлаждается, вытряхнул Р Первого из кресла и сна. И на пару с блюстителем крысятника они сорвались с места в карьер. Одышливый Шериф отстал где-то на лестнице и в полумрак домовского бара Ральф влетел один, готовый рвать, карать и линчевать всех и каждого.       В Кофейнике было дымно, душно и тесно от налипшего на столы сапиенса. Под ногами хрустели скорлупки и осколки, у окна в плотном клубке ненависти слились Чёрный и Слепой. Крики, мат, ор, как по волшебству, стихли при появлении Ральфа. Ярость быстро улетучилась, осталась только усталость, накопленная за эти дни. Ральф опершись на стойку, задал риторический вопрос. — Что вы за люди? Вы, — с древнерусской тоской вздохнул воспитатель, — нелюди! Для вас старались! Человек приехал, работал! А вы… а вы, — он запнулся, подбирая нужный эпитет. — Аспиды, — хрустальным голоском из темноты подсказал Ангел. — Кролик, дай Ангелу пирожок за мой счет, — задушевно попросил Ральф. — Вы — аспиды! Добра не помнящие.       Глаза привыкли к полумраку, и Ральф наконец увидел собравшихся во всей красе. Крыс с радужными ирокезами, выбритого налысо Чёрного, выкрашенный в иссиня-черный птичник, Табаки завитого мелким бесом. Слепой, растрепанным и пощипанным вороном, теребил за рубашку Сфинкса, хотел срочно спросить. Что-то смутило Ральфа в лице Сфинкса, что-то изменилось, но вот что именно он никак не мог уловить.       В Кофейнике стояла какая-то странная тишина. Это не страх и не опасение, а нечто близкое к удивлению и робкому, сдерживаемому веселью. В баре было тихо, только кофеварка за стойкой шипела и плевалась, распространяя аппетитный аромат кофе. Все молчали, смотря на Ральфа, и как-то странно, неуверенно улыбались, вместо того, чтобы попытаться слинять или загаситься под столами. Кролик поставил у локтя воспитателя чашку, только что сваренного кофе и молочник. — Угощаю, — лучезарно оскалился Стервятник, заплетенный в сложносочинённую фантазийную косу , перевитую узкими лентами. Высветленный хвост золотистой стружкой лежал на плече Птицы. — А вы смелый человек, — невнятно проговорил Чёрный, ощупывая языком передние зубы. — Да уж на такое решиться не каждый сможет, — согласился Табаки. — Сами придумали? Или кто подсказал? Ральф привычно сдул с глаза, упавшую прядь, отпил кофе и только потом до него дошло, что никаких свисающих волос просто быть не должно! Чёрт, зеркала в Кофейнике нет. Ральф провёл рукой по волосам и обнаружил, что справа от виска и дальше голова выбрита и выбрита неравномерно, какими-то узорами. Со лба постоянно спадали волосы, прикрывая один глаз. «Твою мать, — подумал Ральф, — вот тебе и косая чёлка в действии!»       Сверху волосы остались длинные и, то ли заплетены, то ли склеены чем-то. Без зеркала не понять, но когда он посмотрел на свою ладонь, то увидел, что на ней остался тонкий слой сиреневой пыльцы. «Та-а-ак, косая чёлка и цветные пряди, — взрыкнул про себя Ральф. — Судя по-всему, в данный момент, я невероятно сексуален. Двадцать из десяти по шкале рихтера!» — Моя бабка, конечно, мегера и грымза, но толк в мужской красоте знает, — сообщил Стервятник, интимно наигрывая на колючках Луиса. — Цвет — отпад, — из-за плеча присвистнул Рыжий. — Просто сумерки богов, ни дать ни взять! По помещению пронёсся всхлип-вздох невыясненной этиологии: сдерживаемый изо всех сил, латентный ржач или невыразимое в своём страдании восхищение.       Чёрный Ральф не спеша, молча допил свой кофе. Поставил кружку. Взвешенным, спокойно-отстранённым голосом сообщил Слепому и Чёрному, что ближайшие три дня они проведут в изоляторе, где смогут обсудить все неразрешимые противоречия. Сдул проклятущую чёлку, но она возвращается, так что приходилось «целиться» в Вожака Птиц одним глазом. — Стервятника жду через двадцать минут у себя. Остальное змейство — на горшок и спать! Ральф шёл к себе и с трепетом думал о зеркале. Может, лучше и не смотреть? Где-то внутри острой иголочкой покалывало неясное ощущение неправильности. Он уже взялся за дверную ручку, когда его осенило. — Бровки-ниточки! Ай да, Рыжий, ай да, сукин сын!

И львы с тех пор обижены, до половины стрижены. И по ночам в пустыне Раздается львиный рык: Ах, разбойник, как постриг!