Улыбка мертвеца

      Джон распахивает глаза с явным и острым ощущением, что ему зарядили под дых. Воздух болезненно толкается внутри вперед и назад, словно мечется по лабиринтам и не находит выхода. Перед глазами белым-бело.       Проходит около пары минут, и тени начинают густеть вокруг Джона, плотным кольцом непроницаемого полотна его окружая. Они кучкуются в углах, боязливо таращатся угольками несуществующих глаз, скалятся чернильно-черными зубастыми лыбами и крадутся ближе, и Джон их подпускает. В комнате темно, мрачно и скверно сыро: никто не позаботился о том, чтобы камин прогорал до утра, и Сноу этому не удивлен. Он спускает босые ноги на небрежно кинутую на холодный камень пола шкуру, разминает затекшую от статичного положения шею, чувствуя, как колются шерстинки убиенного под его ступнями, и шагает к потухшему чернеющему зобу. Ворошит длинной ржавелой кочергой угли, которые нехотя начинают тлеть — столь же нехотя Джон пробуждается утрами, — и с осторожностью лижут подкинутые поленья, гадая: затухнуть до конца али дать тепла промерзшей комнате. Разгораются.       День обещает быть прескверным.       Призрак косится на хозяина, сонно вытягивает длиннющие снежно-белые лапы и разевает пасть, поскуливая от зевка, и под этот звук Джон возвращается в относительную теплоту постели, пытаясь вновь уснуть, но…       Но, видимо, она тоже пытается, и какое-то время сон так и не идет к Сноу, и под сомкнутыми веками он видит высокий свод потолка, испещренный выбитыми звездами. Видит шелковый полог глубокого, как летнее вино, цвета, который колышется легко и невесомо, едва уловимо. Когда тепло ползет ласковыми языками по ногам, охватывая икры, и в носу начинает свербеть от пряного запаха каких-то цветов, Джон проваливается в тревожный и беспокойный сон, и единственное, что явно и непоколебимо — ощущение теплоты и касания шелка, легкие дуновения южного ветра, который приносит и роняет на подушку лепестки невиданных цветов и ароматы пьянящей ночи. Джон засыпает у себя в комнате, темной и промозглой, но спит он в царских покоях, принадлежащих иноземной — даже боле, неземной, — незнакомке.       Утро выдается больше, чем прескверным. Камин за ночь прогорает или тухнет по миллиарду других причин, и Сноу просыпается много раньше желаемого и положенного, и от того голова у него чумная, а состояние — обозленное, но он честно выслушивает рассказы Теона о его сновидениях, привычно интересуется у Робба, что грезилось ему, и, увидев обыденное пожимание плечами, выжидает таких всегда одинаковых вопросов:       — Ну, а тебе? Где был?       — Не знаю, — усмехается Сноу, обдавая студеной водой лицо и непослушные кудри волос, — но там было тепло.       Он действительно не знает, что рассказать. Теон хвастается и кичится невероятными похождениями, перемещениями и приключениями: ему грезится, что он спит в лесу, охраняя подвешенную к дереву тушу от всякого хитрого зверья, и костер его тухнет, а ночь густа и темна.       — И я хватаю полено, — группируется Грейджой, слегка присаживаясь и опуская голову: словно волк защищает шею от атаки, — и размахиваю им, и кто-то шипит. А потом я так хочу спать, что ложусь прямо на землю, и засыпаю.       На Джона в его грезах никто не шипит, да и он ни от кого не отмахивается, и ему не нужно следить за огнем. И Сноу довольно подмечает, что, видимо, ему крайне повезло: действительно отдыхать во снах удается не многим.       Когда лезвия мечей лязгают друг об друга, Джон вздрагивает, словно от пощечины. Такое бывает, когда она засыпает, а Сноу необходимо бодрствовать. Ощущение дневной неги испаряется, исчезает, покидает его, Джона, оставляя его, слегка обескураженного, на заснеженном дворе. Робб усмехается:       — Не спать!       И делает яростный выпад, который Сноу отражает, быстро моргая и заново настраиваясь и привыкая к холоду. Когда удовлетворенный и взмокший от напряжения Старк перестает обрушиваться градом ударов на полусонного Джона, тот улыбается, благодарит за чудесный бой и удаляется со двора в полупустое помещение, чуть заполненное сеном. Там он закрывает глаза, все еще удерживая в руках затупленный меч. Под тонкой преградой век переливается незнакомый ему мир, обволакивая тело теплотой солнечных лучей. Джон видит чинно шагающих птиц с длинными шеями и пушистыми перьями на хвосте и схожих с ними девушек, которые бегают по саду, постоянно оглядываясь и подбирая длинные юбки из струящейся ткани. Одна из девушек старается поймать остальных, но ее глаза сокрыты под атласной лентой, и она неловко шарит руками перед собой, растягивая улыбку от уха до уха и, вероятно, звонко смеясь вместе со всеми остальными, но звуков Джон не слышит. Он видит происходящее глазами одной из девушек, облаченной в небесно-голубую ткань платья, края которого он замечает на периферии, когда участница игры, связанная со Сноу волею судьбы, оборачивается, чтобы отметить положение преследовательницы.       — Джон?       Платье оборачивается вокруг лодыжек, обездвиживает, и девушка, глазами которой Сноу видит тот мир, падает, и ловчая дева обрушивается на нее сверху, раскрывая губы в заливистом смехе и снимая повязку. Она, кажется, что-то выкрикивает, ловко вскакивая и потрясая атласной лентой в воздухе.       — Эй, Сноу!       Джон открывает глаза. Он все еще стоит перед сваленным в кучи-холмы сеном, сжимая рукоять затупленного меча онемевшими пальцами, и Робб перед ним весьма заинтересован происходящим.       У Робба, по его собственным словам, грез нет, и Джон не может объяснить ему, почему чувствует, будто вот-вот увидит лицо той, с кем связан, а это необходимо ему. Пусть Сноу знает, что любовь и судьба никогда не победит долг и кровь, но ему жизненно нужно узнать… Хоть бы каков цвет глаз, которыми он взирает на мир в своих грезах. В своих грезах, разделенных на два сердца.       — Ты меня вообще слушаешь? — вновь отвлекает его Робб.       И Джон честно признается:       — Нет.       Следующие ночи он видит только убранство экипажа и дорогу, а потом оказывается на корабле. С той, кто выбрана ему судьбой, в каюте светловолосая и загорелая девушка, которая раскладывает на сукне постели карты. Джон крепко спит, и звуки моря накрывают его набегающими на борта волнами: они, полусолевые гиганты, разбиваются о древо судна, умирая и заново рождаясь в новых валах. Голос девушки тоже его накрывает, вслед за шорохом снимаемой карты:       — Воин, — улыбается светловолосая. — Змей. Роза.       Карта на карту, на карту.       — Он смелый, храбрый, — щурится, — обаятельный. Роза указывает на чувства, глубокие и острые. И яркие. Видишь? Она красная… Нежные.       — Почему змей? — прерывает ее сидящая напротив, и лежащий на смятой и влажной постели Джон вздрагивает от голоса той, чьими глазами он видит задумавшуюся светловолосую.       — Он не змей, — Девушка поднимает взволнованный взгляд, хмурится и начинает собирать карты. — Глупости эти гадания, ложись спать…       Она произносит что-то еще, Джон чувствует, что — имя, но оно тонет в шуме умирающих за бортом волн.       — Брось! Что там?       Светловолосая выдыхает. Она, видимо, знает, что в покое ее не оставят, коли было начато, и потому говорит:       — Змеи вокруг вас двоих. Это преграды. То, что вы не можете изменить, через что вам придется пройти. Вместе или порознь.       Сноу просыпается в режущей глаз темноте, и Призрак, пробужденный тяжелым вздохом хозяина, поднимает красноглазую голову. В голове шумит, потому что она засыпает, и лютоволк жмурится, опуская морду на лапы. А вот к Джону сон не идет. Он мечется на влажном сукне и, разозлившись от собственного бессилия, встает.       Джон узнает о прибытии гостей много раньше, чем Робб ему об этом рассказывает. Они являются без пышной свиты, без пира и празднества, появляясь в зале Винтерфелла словно нежеланные: отец, мать, две дочери и скромная стайка свиты, — но даже такие, без масштабного сопровождения, они озаряют серый и мрачный север, и Сноу на выдохе произносит полушепотом:       — Солнце.       Робб, слышащий это, усмехается, вполоборота отвечая Джону многозначительным взглядом: солидарен. По всем пунктам. Арья стоит рядом с ним, с Джоном, легонько дергает его за рукав и спрашивает:       — Разве не такие девушки спят в царских покоях?       И получает едва слышимый ответ:       — Подслушивать плохо.       Арья прыскает в кулак. Разумеется, ей интересно узнать о грезах, как же иначе? Она так далека от этого, и испытает первое подобное сновидение, если сложатся все карты, еще нескоро.       Но Джон согласен. Стоящая по правую руку от статного лорда девушка выглядит как та, кто спит в царских покоях, или Сноу хочется так думать.       — Моя старшая дочь, — тянет лорд, указывая на ту самую светловолосую гадалку из каюты, которая делает шаг вперед, — Адалеина. Моя младшая дочь…       Имя ее, произнесенное, тонет в завывании ветра, и Джон не в силах его расслышать.       Лорд Старк говорит, что все грядущее — не дело столь молодых леди, и предлагает им осмотреть Винтерфелл, если холод севера их не пугает, и младшая улыбается:       — Нисколько. Мы привыкли за дни дороги.       Джон не может сказать, кто, но кто-то показывает младшей Богорощу, и Сноу следует за ней, оказываясь незамеченной тенью позади хрупкого и подрагивающего от порывов ветра стана, плотно укутанного в накидку кричаще-желтого цвета. Девушка проводит кончиками пальцев по ликам на бледной коре, заинтересованно вертит в руках опавший кроваво-красный лист, и, когда позади нее хрустит ветка, легко оборачивается. Призрак стоит, прижав низко опущенную голову к груди, и глядит на гостью словно бы исподлобья, но Джон знает этот жест, и это не угроза. Это уточнение. И легкое животное удивление. Девушка подходит ближе, вытягивает подрагивающую руку вперед и, словно убедившись, что есть ее не собираются, опускает пальцы в жесткий и колючий мех, удивленно вздыхая. Лютоволку не шибко нравятся поглаживания, но он не противится им, принимая ласку не из удовольствия, а из-за чего-то другого, и Сноу не может определить, почему же именно. Девушка улыбается как-то устало и говорит что-то зверю — Джон видит, как двигаются ее губы, но стоит далековато, чтобы расслышать, и улавливает только обрывки певучих гласных, произнесенных медленно и растянуто, а потом:       — …Призрак.       Джон вздрагивает и оступается, едва ли не вываливаясь из-за дерева, как неловкий мальчишка и, поправляя плащ, собирается было ретироваться, чтобы не нарушать покой гостьи, но не может, потому что ему до боли любопытно, откуда она знает имя лютоволка.       Осознание накатывает на него, как накатывали волны на древесный стан водного гиганта, и Джон шепчет только себе и деревьям, его окружившим. Шепчет легко кружащему снегу, шепчет собственному трепещущему сердцу:       — Твоими глазами я смотрел на мир.       И кто-то за спиной самого Джона усмехается:       — Не только ты.       Робб стоит, преисполненный грустной улыбки на серьезном лице, и Сноу понимает: у Старка были грезы. Были и есть. И грезы эти видит он глазами той, чьим взором смотрит на мир и Джон.       Это не объяснить. Боль накатывает и отступает, когда Сноу спрашивает сам у себя: а чего он ожидал? Это абсолютно нормально, и он сам понимал, что, кем бы она не была, судьбою кровь не разбить. Но боль накатывает, накрывает, окунает в мир темный и безжизненный, и Джону впору бы взвыть, хлеще собственного лютоволка, но он только грустно улыбается, как бы подтверждая: да, Робб, разумеется, мир таков.

***

      — И что было дальше?       Сэмвелл прекрасен в своей наивности. Смотрит на Джона широко распахнутыми глазами, впитывает историю, как кусок сухой холщовки поглощает воду, и видно, что обдумывает что-то свое, доступное только ему, и только ему понятное.       Джона знобит. Холод снует по спине туда-сюда, пробегает по позвоночнику стремительным темпом, и даже плащ, физической тяжестью ткани и метафорической тяжестью решений, которые он вынужден принимать, лежащий на плечах, не спасает от порывов зимней колкости.       — Не знаю, — отзывается он, подходя ближе к камину и протягивая руки к огню. — Они уехали в Королевскую Гавань, а много позже Арья сказала мне, что старшая была сосватана Роббу, но свадьбы не было. Так что, думаю, они просто вернулись домой.       — Но твои сны, — Тарли хмурится. — Ты же видел, что происходило с ней, и слышал…       Джон ежится.       Видел. И слышал.       Призрак белесой тенью скользит по двору, видимо, желая покинуть каменное заточение, так ему ненавистное. Сноу иногда сам того желает.       Тарли не торопит. Джон чувствует его взгляд, знает, что не продумал этот момент, который теперь, после фразы «Не знаю», требуется объяснить, и только ежится от пробегающей по позвоночнику дрожи, с грустной усмешкой отмечая, что дрожь вовсе не холодом порожденная.       Сэмвелл тяжело выдыхает неестественно длинное «О» и говорит:       — Те капли, о которых говорят, — хмурит такие мягкие черты лица. — «Улыбка мертвеца».       Джон кивает:       — В Винтерфелле их называли «Трупной лыбой». Мне не нравилось это название, но грезы мне не нравились больше.       Сноу закрывает глаза, вспоминает, как бережно держала на ладонях хрупкий пузырек Арья, протягивая стекляшку с чем-то буро-красным ему, говоря что-то спешно и неразборчиво. Будто бы что Санса сказала ей, что кто-то сказал Сансе, что от грез можно избавиться. Она так желала ему помочь, хотя до конца, вероятно, не понимала, почему кто-то стремится отречься от грез. Джон отрекался от них, как отрекаются от ребенка, причинившего очень сильную боль, но Арья бы не поняла и такого объяснения. Не поняла, потому что еще сама с ними не столкнулась, и Сноу в глубине израненной души надеялся, что никогда и не столкнется, и судьбою выбранный будет по зубам маленькой Старк.       Сэм понимающе кивает и хочет что-то сказать, но передумывает, на пару секунд оставляя открытым рот, словно выброшенная на песок рыбина. Джон больше ничего не хочет рассказывать.       — Ее оставили в самой хорошей комнате, — неуверенно произносит Тарли. — Там тепло и почти нет плесени.       Много позже Джон мечется в постели как в былые времена, и перед его сомкнутыми веками мелькает образ, окруженный танцем снежинок: замерзшая южанка, которая, оказавшись тут, на краю мира, мгновенно поняла, что это было самой провальной идеей в ее жизни. Сноу улыбается, того особо не желая. Воспоминания отличаются от грез своей смазанностью, своей туманностью: ни глубины, ни полноты.       Тишина комнаты и отсутствие сна выгоняют Джона в пустой и хладный коридор, и он, поддернув плащ, идет в плотную мглу и, по собственной памяти, в задумчивой неге оказывается перед тяжелой и темной дверью, чернеющей вытянутой пастью. Сноу заносит кулак.       Что будет, если он сейчас постучит? Дверь откроется, и сонная южанка встретит его усталой и разочарованной улыбкой.       Что будет, если он постучит? Она, возможно, пригласит его в комнату, захочет поговорить, что-то рассказать, что-то объяснить.       Что будет, если он?.. Ничего. Он все еще бастард, она все еще принцесса, и никакая судьба не разобьет крови.       Призрак тыкается длинной мордой ему в спину, и от неожиданности Джон легко ударяет в дверь костяшками пальцев, как ему самому кажется, практически неслышимо. Сноу решает развернуться и уйти, но прислушивается, чтобы убедиться, что не поступает словно мальчишка. Тишина успокаивает сердце, стучащее там, где ему явно не положено стучать, и Джон разворачивается, встречаясь взглядом с осуждающими красными глазищами.       Дверь позади него распахивается, жар комнаты обдает замерзшую кожу болезненным дуновением.       Сонная южанка улыбается ему устало, но не разочарованно, и приглашает внутрь.       Он смотрит на маленькое хрупкое тело, укутанное в тяжелую ткань плаща, которая колет нежную кожу, и понимает, что влюблен в нее исступленно и так мучительно больно, так остервенело, что становится дурно.