Портрет мелодии

Сплошная красная линия упавшей каплей крови тянется вдоль всего холста, лишь у самого начала чуть размывается, словно надкусанная кислая тянучка. Кисть подрагивает в тонкой руке художника и тот резким движением просто откидывает ее, будто это она, кисточка, во всем виновата. Натаниэль прячет в ладонях лицо и издает тихий стон. Ничего. Не. Получается. Он чуть откидывается назад, не боясь потери равновесия, и плюхается с высокого стула прямо на кровать. Ему сейчас больше всего хочется просто откусить себе пальцы, разжевать и налепить обратно, чтобы рисовали как надо, а до этого пару раз стукнуться головой об асфальт, чтобы генерировала идеи нужные, а не всякий пустой бред. — Я справлюсь. Наконец срывается с уст попытка убедить в чем-то самого себя и он садится на кровати, зарываясь ладонью в копну волос, на которых бликами играют лучики солнца, шаловливо пробравшихся в помещение сквозь тонкую щель меж занавесок. Он медленно выдыхает, прикрыв глаза, жует нижнюю губу, а после пару раз мотает головой, пока вновь не плюхается на кровать. — Я справлюсь... Повторяется уже как-то с нотками жалобы. Кому жалуется — непонятно. Даже ему самому. Но пожаловаться до жути хочется — ранимая душа художника требует! Он пару раз перекатывается с бока на бок, в лучших традициях находящихся во внутренней истерике героев какого-нибудь аниме, после чего, едва не упав с края постели на пол, резко поднимается на ноги, проигнорировав мимолетную потерю равновесия в пространстве. — Справлюсь... Звучит в очередной раз и, захватив с собой скетчбук, пустой уже только наполовину, покидает свою комнату, а там уже и рукой подать до входной двери.

***

Париж встречает художника дневной суетой, глазастыми голубями и запахом свежих булочек. И еще чем-то, однако Натаниэль предпочитает не зацикливать ни на одном из вариантов внимания и неспешно идет к городскому парку. Нужна идея. Порыв. Вдохновение! А не пустота, бред и ерунда... Он нервно прикусывает губу, уже слегка заалевшую от ежеминутных нервных терзаний, оглядываясь по сторонам и чуть сутулится, когда вовсе погружается в свои мысли. Мальчик на велосипеде. Динамично. Но уже было. Продавец тех самых булочек. Пахнет вкусно. Но изъезженная классика жанра. Машины. Много машин. Отпадает сразу. Не то настроение. Эйфелева башня? Издевательство. Ему нужно нечто особенное! Он сам не замечает как доходит до парка и садится на одну из скамеечек, под тенью зеленой листвы деревьев. Задумчиво прикрывает глаза и даже не слышит звука падения выскользнувшего из-за уха карандаша. Забыл о его существовании еще когда расположил там. Стоит отвыкать от данной привычки. Он растирает пальцами закрытые веки, бормочет что-то под нос, одновременно с этим прислушиваясь к внешнему миру. А затем его до дрожи пронзает изящный звук струны. — Настроение примерно такое, м? — шепот у самого уха. Щеки вспыхивают мгновенно, а сам Натаниэль крупно вздрагивает, прижимая к груди скетчбук, и резко оборачивается корпусом, встречаясь взглядом с никем иным как Лукой Куффеном. Куртцберг едва сдерживает порыв скрыться за челкой, однако все же отводит смущенный взгляд в сторону. Ну смущает его взгляд этого парня каждый раз, что тут поделать. Лука как всегда выглядит восхитительно. Чертовски красиво и этот дьявол отлично знает как именно нужно посмотреть или улыбнуться, чтобы окончательно добить своего парня. Парня... Натаниэль мотает головой прогоняя нагнавшее еще большей порцией смущение. Сам подумал, сам покраснел, вот тебе и полет фантазии художника. Куффен тем временем уже устраивается рядом, сев на самом краю скамейки, откидываясь на ее спинку и закидывая ногу на ногу. Перехватывает удобнее гитару и, устремив взгляд в небесные дали, вовсе перестает шевелиться, только чуть трогая изящными пальцами струны, наигрывая мелодию спокойствия. Натаниэль украдкой поглядывает на того и даже не замечает, как руки сами собой открывают альбом, нашаривают лежащий рядом карандаш, а после на чистом листе легкими штрихами появляется набросок. Он прорисовывает его, добавляет детали и игру светотени. Сосредоточенно проводит краешком ластика ореолы, а когда вновь поворачивает голову, натыкается на чужой пристальный взгляд. Довольный. Будто кот объевшийся сметаны, как говорится. Лицо Куртцберга тут же скрывается за скетчбуком, только макушка остается видна по прежнему довольному Куффену. — Красиво. Слышит Натаниэль и взгляд его все таки показывается поверх собственного рисунка, стороной которой он альбом и держит. — Что? — Рисуешь, говорю, невероятно красиво. Отложив гитару рядом, Куффен выпрямляется, а после, присев к Нату ближе, аккуратно приобнимает за плечи, ближе рассматривая собственное изображение, которое теперь расположилось на коленях художника, что его и нарисовал. Бережно так обнял, ласково, и просто невозможно не прижаться ближе. Натаниэль тут же сомневается в недавнем сравнении Луки и дьявола, с этой его завораживающей улыбочкой истинного сердцееда. Сейчас тот больше походит на нечто гораздо более светлое, теплое и надежное. Ангел во плоти, честное слово. — А давай, я тебе буду позировать, а ты меня еще нарисуешь? Куртберг поднимает на того взгляд, а скрывающую левый глаз челку аккуратно заправляют за ухо чужие пальцы. Слов не хватает при виде этого лица близко-близко в обрамлении насыщенно синих прядей и он только кивает, чуть смущенно улыбаясь. В ответ звучит радостное звучание гитары и Натаниэль издает краткий смешок. Вот ведь ходящий спектр музыкального настроения. А Лука, кажется, решив на смешок ответить, кратко прижимается губами к чужой щеке, после легко соскакивая со скамейки и отступая на несколько шагов, пока не получил в бок тычок карандаша смутившегося художника.

***

— Прекрати, пожалуйста, кривляться. Глядя на наигранно надувшегося Натаниэля, который вот уже как третий раз исправляет работу, Лука в примирительном жесте поднимает ладони. И умалчивает о том, что Куртцберг выглядит чертовски мило, когда вновь принимается сосредоточенно класть мазок за мазком на холст. Чуть хмурится, а после вновь переводит взгляд на него, Луку, и тот еле сдерживается, чтобы не подмигнуть. Сдунув с лица челку, Натаниэль отходит от мольберта на несколько шагов, что бы придирчиво оглядеть результат. Вновь подходит, добавляет деталей к волосам нарисованного Луки и чуть наклоняет голову в бок. Настолько уходит в размышления, что не замечает момент, когда Куффена уже нет на прежнем месте. Не успевает удивиться, как его уже приобнимают со спины, устроив на плече подбородок. — Какой красавец. — Я тоже думаю, что неплохо получилось. — Я о тебе. В ответ смущенно пыхтят, а рука нервно рисует линию, которая, кажется, решила пожить собственной жизнью, а не гармонировать с остальными. Слишком яркая и жирная. Лука решает спасти картину от растерявшегося с комплимента художника и ловит чужое запястье. — Да ты же специально это делаешь! — наконец приходит тот в себя. — Ну а почему бы и нет? Большим пальцем Куффен аккуратно стирает синее пятно краски с чужой щеки, но, вопреки ожиданиям, только размазывает его и чуть прикусывает губу, что бы не сдать себя широченной веселой улыбкой. — Размазал, да? — Вот же... Извини, — неловко смеется он. — Лука, считай, ты поставил мне фингал. — Люблю тебя. Они одни, момент позволяет и, прижав Натаниэля к себе, Лука целует его в губы. В ответ теряются и не спешат реагировать, ну хоть не кусаются от испуга как в первый раз. А после он чувствует, как его все же неловко приобнимают в ответ. Весь вечер напролет играть красивые мелодии и творить восхитительные картины. Сидеть спина к спине и просто быть счастливыми.