Мозаика

      Микан смотрит на него знакомыми дымчато-фиалковыми глазами, в которых, ему кажется, горят отблески красного, улыбается легко, нежно, почти как настоящая, прошлая Микан, которую он знал с их обучения в «Пике Надежды».       Она подходит к нему, легко цокая каблучками, опускается на колени и, сняв варежку с левой руки, трётся о женскую кисть, полностью игнорируя её состояние. В конце концов, мёртвая часть тела никогда не будет живой, даже если её пришить к живому. — Вам она настолько нравится? — Слуга улыбается уголками губ, глядя на полное блаженства лицо бывшей одноклассницы, на слюну, стекающую с уголка рта вниз и капающую на её одежду медсестры. В принципе, вопрос даже не стоило задавать. Конечно же Цумики нравится, ведь это же рука её любимого и самого дорогого сердцу человека на всей планете.       Слуга не понимает этой одержимости Эношимой Джунко, живя в одновременном преклонении и ненависти к ней. Однако, всё-таки зная определение слов «любовь» и «одержимость», предпочитает не высказывать вслух своё непонимание. В конце концов, у всех них, Осколков Отчаяния, своё безумие, и не ему их судить.       Он легко проводит другой, здоровой рукой, по волосам Микан. Те лоснятся по её спине чёрно-сиреневым шёлком, чем-то отдалённо напоминая волосы Камукуры-куна. Микан на это действие легко улыбается, покрывая поцелуями мертвецки-бледную руку своей любви. Слуге даже немного жаль, что ею он ничего не чувствует. Хотя, это ведь, в конце концов, не его. Так что, наверное, всё правильно. Он не вправе чувствовать то, что даруется не ему. — Эм, — неловко начинает он, — что-то вышло с пересадкой репродуктивной системы? — он наклоняется к ней, и из-за этого цепь его ошейника легко ударяет Цумики по плечу.       Она легко выгибается — Слуга знает, что в ней есть что-то от человека, любящего боль. — К сожалению, нет. Её тело окончательно мертво, и репродуктивная система в том числе, — тонкий хрустальный голосок Микан полон тоски из-за этого факта. — А ведь я так хочу иметь возможность иметь её детей… — она снова улыбается пьяно-мечтательно, капая слюной себе на грудь и покрываясь румянцем.       Слуга понимающе кивает, поднимает левую руку и проводит ею по волосам девушки. Красный лак на длинных ногтях свеж так, будто его нанесли совсем недавно, и это недалеко от истины. Он ухаживает за этой рукой, стараясь держать её в том виде, в каком она была при Эношиме Джунко, настолько привыкнув, что даже не испытывает омерзения во время всех процедур ухода за мёртвой конечностью. Микан, словно чувствуя, чья это рука, улыбается так радостно, что Слуга сам невольно хочет улыбаться, чувствуя счастье лишь потому, что может подарить кому-то не только свои боль и безумие.       Когда Микан хватается за конец цепи и легонько тянет, он вздрагивает, но покорно опускается рядом с ней на колени. Его недопонимание чувствуется насквозь, буквально по лицу читается вопрос: «Зачем она это делает?», но он тут же отступает, стоит только мягким девичьим рукам овить его шею, а мягким губам прикоснуться к его собственным. — Цумики-сан?.. — тихо шепчет Слуга, неуверенно всё же приобнимая её обеими руками, одной из которых он чувствует сквозь хлопчато-полиэстровую ткань тёплое тело медсестры, а другой — пусто-безнадёжное ничего. — Чшш, — она улыбается мягко и нежно, и он сейчас замечает, насколько близко сейчас к нему её округлое, красивое личико. — Только вы можете сделать мне хорошо, ведь так? — и, словно добивая, она шепчет своим хрустальным голоском. — Я ведь права, Комаэда-сан?       Собственная фамилия, почти стёршаяся из подкорки памяти, оставив вместо себя лишь безликого Слугу, звучит для него подобно громогласному крику, и он вздрагивает, покрываясь мурашками. Он прикрывает глаза, чувствуя, как губы Микан мягко касаются его шеи, продолжая тихо нашёптывать: — Комаэда-сан… Комаэда-сан… — и, на время замолкнув, шепчут в самое ухо, — Нагито.       Слуга чувствует, как Микан, возможно, сама того не осознавая, немного исправляет его разрезанную на мозаичные детали личность, каждую из них любовно расцеловывая и складывая рядом с другими. Его «я», кажется, становится цельным после того хаоса, который внесла в него Эношима. Хотя, говоря по правде, Слуга, нет, не Слуга, Комаэда осознаёт, что все эти случайные попытки залатать — временная, разовая мера. Что после их с Микан времяпровождения его личность разлетится вновь на тысячи мозаичных деталей, как разлеталась из-под рук отчаяния Эношимы Джунко. — Вам не обязательно было жать на эту точку, Цумики-сан, — он улыбается неловко, но благодарно настолько, насколько способен, — В конце концов, я ведь Слуга. Я бы в любом случае исполнил ваше желание, — он берёт её на руки, относя на жёсткую кушетку в её медкабинете, и укладывает. Короткий халат Микан не скрывает не то что краёв чёрного кружевного чулка на одной ноге и тугого бинта на другой, но и даже белых трусиков, которые сейчас то и дело выглядывают из-под него. Обычная, прошлая Микан этому бы смутилась, нынешняя, отдавшаяся без остатка отчаянию, — нет. — Я… — она на секунду заикается, совсем как раньше, — … я подумала, что так будет лучше. — Хорошо, Цумики-сан, — Комаэда легко улыбается, нависая над ней, из-за чего цепь ошейника ложится ровно прямиком между грудей Микан. Он проводит левой рукой по щеке девушки, задевая ту красными ногтями. — Простите, я не могу её контролировать.       Микан кивает, в конце концов, она сама пришивала ему эту кисть, а потому помнит, что она для него, не соединённая нервно — всё равно, что тряпка, которой можно трясти, в зависимости от движений остальной части руки. — Ничего страшного, Комаэда-сан, — она улыбается нежно, берёт эту руку в свою и мягко обхватывает губами, начав посасывать и облизывать, смачивая слюной. — Так даже лучше. Знаете, как будто она всё ещё может руководить всем, не подчиняясь никому.       Комаэда мысленно усмехается, отмечая, что эта фраза как нельзя точно характеризует Эношиму Джунко, и заворожённо смотрит на то, как Микан продолжает обласкивать руку своей мёртвой любви, опять ничего не чувствуя. Он знает, в самом деле знает, чего хочет Микан, и по-хорошему его мужское достоинство должно кричать, нет, даже не так, вопить от возмущения и требовать отказа от её идеи.       Ну, если бы сам Комаэда был бы нормальным человеком, конечно. Но кто сказал, что Комаэда, с самооценкой уровня Марианской впадины, с его опухолью и деменцией, погружённый в отчаяние, но при этом безумно боготворящий надежду, нормальный?       Здоровой рукой он приспускает трусы Микан, слегка раздвинув половые губы и начав большим пальцем поглаживать клитор. Он видит, что ей хорошо, просто невероятно хорошо, по её лицу, по её движениям, по тому, что она мокрая, в конце концов.       Он не собирается тянуть с наслаждением для неё, осторожно подносит руку с кистью Джунко к проходу и, помогая себе здоровой рукой, осторожно погружает мёртвые пальцы в Микан.       Из-за того, что он не может управлять кистью, контролировать темп и угол проникновения приходится чисто за счёт остальной руки, что не так-то удобно, но ему всё равно. Он внимательно смотрит в дымчатые глаза Микан, сейчас и в самом деле заволоченные дымкой, на её пухлые, искусанные ею же самой губы, из которых вырываются стоны-вскрики, и легко улыбается. В какой-то момент Микан фокусирует взгляд на нём и, утянув за цепь на ошейнике к себе, целует.       Комаэде думается, что, наверное, дело в том, что она просто видит в нём сейчас Эношиму, с которой, как порой ему кажется, они похожи как отражения в кривом зеркале. Микан запускает пальцы в его светлые волосы, с силой сжимая и их, потом отпускает, спускаясь руками ниже и добираясь уже до ширинки. — Цумики-сан? — его голос становится до ужаса хриплым, и он смотрит на неё с недоумением и непониманием. Зачем она это делает? Почему она пытается доставить наслаждение мусору вроде него? — Зачем? — Я так хочу, — она достаёт из-под трусов вставший, сочащийся смазкой член и начинает осторожно его поглаживать. — Вы делаете хорошо мне, — Микан улыбается легко и нежно целуя его в шею. — Я — вам.       Комаэда чувствует, как его глаза становятся влажными. Наверное, они с Микан и в самом деле понимают друг друга, как никто другой не понимал их в классе. От этого разливается такое тепло, что он невольно улыбается сильнее, не смея остановить движения рукой внутри девушки. Он не чувствует ни единого движения внутри: не может ощутить, как глубоко заходит, насколько она узкая, как сильно это всё может вскружить голову, — ничего из того, о чём он читал в соответствующей литературе или слышал от сверсников. Но ему всё равно хорошо просто от того, что Микан хочет, чтобы ему было так же хорошо, как ей.       Конечно же, Комаэда не обиделся бы, окажись его ожидания реальностью, и она действительно просто сублимировала в постели с ним, представляя, как её трахает этими самыми пальцами Эношима, — он привык к такому отношению. Оно — его норма, его неизменяющаяся величина по жизни.       Но Микан продолжает складывать детали мозаики.       От этих простых и неловких движений рукой по его члену, от вида блаженного личика Микан ему не просто хорошо, ему потрясающе.       Когда они оба кончают, и она утыкается лбом ему в плечо, тяжело дыша, Нагито сгребает её в охапку, прижимая к себе крепко крепко, как только может, именно своей, здоровой рукой.       Потому что именно в эти мгновения рядом с ней, сквозь пучину отчаяния, в которой они все тонут, он ощущает то, к чему так мечтал прикоснуться всю свою грёбаную жизнь. — Вы тоже это чувствуете? — Микан неловко улыбается, глядя ему в глаза. — Думаю, да, — Комаэда гладит её по шёлковистым волосам, улыбаясь тоже. — То, что так отчаянно не любила она… — А вы сами?       Микан молчит, но Комаэда понимает всё без слов.       Надежда — это самое восхитительное, что только можно испытать. Конечно же Микан она понравилась.       Сейчас Комаэде кажется, что, может быть, завтра он всё ещё тоже будет Комаэдой Нагито. Что его мозаика будет всё ещё цела.       Во всяком случае он надеется.