he did it himself

тачихара скалится, когда смотрит в такую ненавистную, но родную пустоту. сотрудник мафии, не самый, к слову, лучший лейтенант, но достаточно уверенный в себе человек пал. он помешан только на этой женщине, которая не разрешает двигаться дальше. рука одзаки соскальзывает по чужому плечу, на ухо шепча что-то нежное, изрядно ласкающее, перебирая второй рыжие мужские неопрятные волосы. ладно, мичизо не может разобрать ее лепет, который греет, к которому хочется прислушаться. он будто в плену, потому что двигаться и прикоснуться к такому нежному телу коё он не может. а хочет ли? одзаки становится напротив, присаживаясь на колени прямиком перед чужим лицом, утешающими движениями касаясь чужих щек. могу поспорить на двадцать баксов, что касания обжигали кожу; тачихаре хочется, чтобы это продолжалось. комплекс неполноценности? нравится, когда больно? мичизо бьется головой раз, позже второй, затем третий. парень скулит, потому что кричать сил совершенно нет — глотка почти что буквально разодрана. коё не отходит, она не боится, она сидит рядом, успокаивает и плачет. у нее трясутся руки, по ее губам неаккуратно стекает густой ком слюны, который мерзко ляпает на кимоно. — почему? — дрожащий голос становится впервые за несколько вселенных разборчивым, тачихара умолкает. теперь одзаки наконец слышно. —...ты так быстро сдался? — она ползет ближе, влажными пальцами снова и снова наматывая круги на чужих щеках, — ты мог просто поговорить. мичизо кричит вяло, захлебываясь собственными соплями, ударяясь головой о мягкую стену в четвертый раз, проклиная всех богов и дьяволов, что не чувствует боли. смирительная рубашка не рвется, она просто немного растянута. дазай наблюдает за монитором, где через камеру можно увидеть пациента и целует одзаки страстно, вслушиваясь в ее почти что девичий хохот. тачихара помешан на коё, он видит ее во снах уже который год, убиваясь от каждой с ней галлюцинацией. коё никогда не была с ним, да и желанием не горела, а вот тачихара до такого состояния довел себя сам. он создал тот мир, к которому хотел быть так близко. дазай лениво тянется к бумагам, вздыхая с полной апатией: — дата смерти: двадцать седьмое сентября две тысячи восемнадцатого года.