Новая игрушка

Наверное, многие из нас сталкивались с таким явлением как «шантаж». Нас провоцировали на выполнения беспрекословных действий, и мы выполняли их просьбу под угрозой выдачи наших самых сокровенных тайн. Шантажировать могут фотографиями, видео или аудио записями,нашими самыми дорогими вещами, и нашими самыми дорогими людьми. Не дай вам бог понять, каково это: когда тот, кого ты холишь и лелеешь, с кого пылинки сдуваешь и в ком души не чаешь, оказывается товаром. И самое страшное — это услышать их цену. Дорогие нам люди — бесценны. Мы не можем сказать их точную стоимость, но мы уверены, что они стоят большие деньги. Но понимаем мы действительную их стоимость, когда перед нами ляжет выбор: жизнь человека, или n сумма денег. Но иногда, чтобы спасти жизнь любимому человеку, достаточно лишь поставить подпись и жить дальше, не подозревая, каким кошмаром наш выбор может обернуться. Жизнь одного или жизнь сотни? Сложно сказать. Тот человек, который стоит на другой чаше весов и не подозревает, что тут берет не качество, а количество. Но если этим человеком окажетесь вы? Вы бы согласились отдать свою жизнь, чтобы спасти остальных? Россия и его братья с сестрами не могли без слёз смотреть, как страдает их отец. Рейх обливался его кровью, отрывал куски кожи вместе с мясом, выдирал с корнем волосы, лишил чуть меньше половины зубов и морил несчастного Союза голодом. И что самое главное — не давал ему спокойно умереть. Каждый раз, когда Союз был на грани смерти, доктора вытаскивали его с того света обратно, чтобы продолжить его вечные муки. Но потёртая игрушка надоела Рейху довольно быстро. Он хотел другую. Похожую на Союз. Ведь только этот коммунист давал Рейху то, что ему было нужно. Сломленная гордость, сногсшибательное поражение, и оставленные надежды. — Видишь ли Россия, — начал Рейх, сложив перед собой руки. — Твой отец уже не молод, день-два, и распадется старик. Но ему можно продлить жизнь. Конечно, я отпущу его, и твоих братьев и сестёр с ним! Что думаешь? — Больно мягко ты стелишь. Чую тут какой-то подвох. — сказал недоверчиво мальчишка, скрестив на груди руки, прижав их к мягкому свитеру. — Да мой мальчик, ты абсолютно прав. Понимаешь, я не могу отпустить Союза просто так. Ведь тогда, мне станет ужасно скучно! Без старика жизнь станет такой же мерзкой, как и еда, которой вас кормят. — Ты хочешь, чтобы я заменил моего отца? — подытожил Россия, глядя на довольного фашиста. — Какой догадливый мальчик. Если ты ещё и послушный, то тебе цены не будет. — А если я не соглашусь? — О, я же только похвалил тебя за догадливость! — всплеснул руками Рейх, встав из-за стола. Обойдя со спины старшего сына СССР, фашист наклонился к его уху, прошептав: — В случае отказа, твой отец будет умирать долго и мучительно. Ты будешь смотреть на это и жалеть о том, что не помог ему, а ведь он так много для тебя сделал, и ничего не взял взамен, Россия. А твои младшие братья и сестры? Они же будут следующие. Они задохнутся газом, или умрут от потери крови, или… — Хорошо, я согласен! — перебил Россия, прижав к ушам наушники ушанки, лишь бы больше не слышать этого ублюдка. — Вот и молодец. Ты даже не представляешь, как дорого ты мне обошелся. Рейх был прав. Россия стоил пятнадцати человек, включая СССР. Доля «одного человека» выпала именно ему, хотя он и сам это знал не хуже отца и Рейха.

***

Что было дальше, Россия не имел права видеть. Сдержал ли Рейх своё слово или нет, он не знал. Хотя, зачем тогда эти переговоры? Рейх мог бы просто избавиться от старой игрушки и взять новую, не спрашивая чужого мнения. Более того, он мог взять не одну, а четырнадцать новых игрушек! Играть с ними как душе угодно, брать по одному или всех сразу! Но почему-то Россия для него был самой лучшей игрушкой, стоящей так дорого. Несовершеннолетнего подростка усадили на стул, рядом с большим мягким креслом, на котором удобно расположился Рейх. Подперев рукой голову, Рейх глазами прошёлся по телу России, сжавшемуся от холода и недоумения. — Разденься, я хочу посмотреть на тебя. — приказал Рейх, сжав в другой руке прутик, намекая, что будет с Россией в случае отказа. — Х..хорошо. Но сначала я хочу знать, где мой отец и братья с сестрами. — сказал Россия, перебирая в руках концы свитера. Рейх закатил глаза и рыкнул: — Они за пределами моей тюрьмы. Но я могу и передумать. Поняв намек, Россия встал, и начал исполнять желание немца. Старый, растянутый до нельзя свитер занял своё место на спинке стула, рядом с ушанкой и штанами. Рейх чуть ли не пускал слюни, глядя на нетронутое никем, девственное тело. — Трусы тоже снимай. Я хочу видеть всё. Россия долго колебался, но внушительный удар по бедру заставил сына коммуниста ускориться, и быстро избавиться от белья. Узрев нагое тело ребенка своего врага, Рейх ощутил прилив сил и крови. В самых страшных кошмарах Россия не мог видеть того, чего нацист себе за минуту напредставлял. — На колени. — приказал Рейх, указывая концом прутика куда нужно было встать. Россия подчинился, не понимая, какую ошибку совершает. Рейх расположил его голову между своих ног, слегка склонив её, положив на бедро. Свободная рука поглаживала белые волосы, перебирая их между пальцами, накручивая как на бигуди. Несколько минут Рейх ласково называл Россию «Моя маленькая шлюха» и другие грязные обзывательства. — Я хочу, чтобы моя маленькая сучка закрыла глазки и открыла ротик. — сказал Рейх, погладив щёку своей игрушки, он надавил на подбородок, заставив подчиниться. Россия открыл рот, и закрыл глаза. — Язычок высунь. — сказал Рейх, пройдясь подушечкой пальца по шершавой поверхности языка. Россия снова выполнил требования, не заметив, как его голову придвинули ближе. Россию так же не смутила ни брякнувшая пряжка ремня, ни расстегивающаяся ширинка. Почем зря. В следующую секунду, Россия загорелся желанием выблевать кишки с желудком. Вдоль горло мальчика встал инородный предмет. Глаза распахнулись в тот самый момент, когда чужой член стоял у него во рту по самые гланды. Рвотный рефлекс моментально дал знать о себе, но блевать было нечем, Россию, как и остальных членов его семьи, не кормили уже два дня. Нацист не мог передать словами, как божественно это чувство, когда твой член внутри молодого, сопротивляющегося тебе тела. Какой жар охватил всю длину твоего достоинства, когда прыткий язычок пытается вытолкать его, не представляя, что делает тебе только приятней. Садист не стал дожидаться, когда желание вырвать перестанет мучить его игрушку и начал грубо трахать рот несчастного. Россия пытался сопротивляться, но его голову сильно держали, не позволяя поднять её ни на сантиметр. Бедный ребёнок тяжело дышал, чувствуя, как из-за слез ему закладывает нос, и доступ кислороду постепенно блокируется. Россия был весь красный, горячий как печка, измученный как после четырнадцатичасовой каторги. Казалось, малыш сейчас задохнётся от нехватки воздуха. Член во рту разрывал его, тёрся головкой о стенки горла. Волосы на голове России сжимали в порыве страсти, принося ещё больше боли. Но больший кайф Рейх словил когда губы России упёрлись в самое основание, и в горло несчастного вылилась горячая струя, направляясь прямиком в желудок. Садист ослабил хватку, и отпустил волосы России, позволяя наконец отстраниться и получить большую порцию воздуха. Сын коммуниста упал на спину, давясь и выплевывал сперму, поднимаясь на локти. — Уже устал? Малыш, мы только начали. — сказал Рейх, постукивая по ладони концом прутика. За доли секунды фашист привёл себя в форму и уже был в полной боевой готовности. Он встал и подошёл к России, надавив на спину, заставляя лечь, и взяв его руки, крепко прижал их к спине, туго связывая их веревкой до посинения. Ослабшие конечности слегка дёрнулись, и более признаков жизни подавать отказывались. Прижимаясь щекой к холодному полу, Россия искоса поглядывал на действия Рейха. Нацист же приподнял бедра своей шлюхи, и поставил его на колени в очень неудобной позе. Но лучше промолчать и потерпеть. На горохе стоять будет в два раза неудобнее. Конец прутика рассек воздух, и что было сил, полоснул по нежным ягодицам. Мальчишка вскрикнул, оторвав голову от пола. Фашист надавил ногой на висок бедняжки, заставляя лечь обратно. Затем ещё один удар, ещё и ещё. После прутика на нежной коже оставались красные полосы, многие из которых кровоточили, собираясь в капли. Рейх хлестал с остервенением, с яростью и возбуждением. Теперь это его тело, его мальчик для утех, он может делать с ним, что захочет, и тот не посмеет пискнуть, если Рейх не разрешит. Эти мысли заводили фашиста не хуже немецкого порно. Когда на пятой точке его мальчика не осталось живого места, Рейх решил оставить на нем свою метку. Метку, которая будет с Россией всю жизнь. Отойдя к какой-то конструкции, Рейх открыл маленькую дверцу, потянув за торчащую ручку, вытащив раскаленный до красноты немецкий крест. Глядя на горячий металл, Рейх облизывался, переведя взгляд на ягодицы его мальчика. Металл слишком горячий, малыш может не выдержать. Что ж, будем милосердны. Немец отложил красный от температуры крест остывать, и подошёл к своей шлюшке, всё ещё стоящей как поставили. Сев перед открытым Россией на колени, он снова освободил свой пылающий член от штанов, и приставил его к узенькой дырочке мальчика, толкая его глубже, не обращая внимание на ощутимое сопротивление. Россия застонал, прикусив язык, чтобы с него не сорвалось ни одного мата, ведь не ясно, как немец отреагирует на это. После долгой возни с силой трения, Рейх смог всё-таки войти глубоко в мальчишку, наплевав на то, что его член пропитан кровью и что щеки России не успевают высохнуть от слёз. Рейх делал всё в своё удовольствие. Настроил он темп под себя, совершенно забыв, что под ним живая тушка, вот-вот откинется раньше отца. Когда же сладкая пытка закончилась, из России дух прочь вышел. — Ты хороший мальчик, Россия. Лучше твоего отца. — сказал Рейх, выйдя из мягкого тельца. Поправив брюки, немец прошёл к отложенному кресту, и взяв за рукоять, подошёл к России. Теперь он не такой горячий, и малыш вполне справиться. Без всяких церемоний, Рейх прижал горячий крест к одной ягодице России, услышав истошный крик. Запахло жареным и поднялся дым. Убрав горячий предмет в сторону, Рейх стал любоваться своей работой. — Теперь, мы будем неразлучны, мой мальчик. — сказал фашист, глядя, как русский лёг на бок, скрючившись от боли.