Последняя страница.

«Этому миру известны лишь две силы: власть и страдания.» Окруженный насмешливым визгом вороньего крика, серым страхом нагих стен, несмолкающим шепотом обозленных душ под ногами, тихим треском костей у самого уха, он величественно возвышается над багровым туманом, пожирающим сожженную чахлую землю падшего Эдема. Сам. В безумном одиночестве. Черные, — словно раскалённый уголь с каплями свежей крови, шипящих от жара, — полы двухцветной мантии бесшумно шелестят во внутрь дурного имения, неприступной крепости, последней цитадели, скрываясь от неаккуратных взглядов и больного шума. Мертвецы, словно тряпичные куклы, тотчас выползают из пыльных темных углов, с утробным рычанием приветствуя хозяина. Пусть их безжизненные тела и контролирует покорность, смешанная с ненавистью и вечными страданиями, но только Старейшина И Лин может ощутить неудержимый голод, желание уничтожить, разорвать на мелкие кусочки своего создателя, скрытое под мнимой кротостью. Это забавляет, это убивает, это вызывает лукавую, нездоровую ухмылку на бледных губах. Шаги растворяются в этом грязном месте, где нет ни единой живой души. За исключением самого Старейшины, неспешно шествующего твердой походкой в главный зал. А живой ли? В его состоянии — понятие относительное. Стоит опуститься на импровизированный трон, созданный из останков псов Вэнь, как шепот становится громче, отчетливее. Давит, напоминает о том, что до сих пор жжется в груди, кровоточит, ноет; то, что давным-давно гноится. Голова болит, будто череп вот-вот раскрошится под неумолимым давлением, — то ли реальным, то ли навеянным. Трупы извиваются у самых ног — точно змеи! — выжидая того сладкого мгновения, когда их челюсти окажутся на заклинателе, отрывая кусочки плоти с жадным и мерзким чавканьем. Магистр морщится, явно не желая лицезреть столь низкую картину, и кидает в сторону тварей настолько черный, настолько леденящий душу взгляд, что те послушно отступают, вновь скребясь в стенах. Хочется спать. Непозволительно закрыть глаза — смерть. Темный путь… приводит к гибели…? Смешно. Вэй У Сянь смеется. Громко, заразительно, как делал это в те светлые времена, когда рядом был аромат сандалового дерева и тарелка горячего супа из лотосов; времена, пронизанные счастьем, теплом, беззаботностью, приятным зудом отзываясь на уровне солнечного сплетения. И смех, — столь чистый, — разоряется безумством, горечью, тоской, ужасным воем отражаясь от глухого потолка, оседая на битом полу. И благоговейная тишина, такая мучительная тишина. Нет, это не так. Это невозможно. Вэй Ин устало запрокидывает голову, хрипло выдыхая. Взор сам цепляет болезненную бледность, нервозность, а память предательски подкидывает моменты, полные необузданной ярости. Что с ним стало? Отшельник, настоящий псих, или, выразись о столь жалком зрелище мадам Юй, — неудачник, позор ордена Юнь Мэн Цзян. Неудачник. Неудачник… да? У Сянь вдруг приходит в себя, словно очнувшись от ночного кошмара, переставая дрожать от ломающей злости. Он хмыкает, спокойно закинув ногу на ногу, задумчиво глядя перед собой. Вот уж нет. Непозволительная роскошь и бесстыдное унижение. Славный герой, венчающий гору трупов безжалостных врагов, подаривший покой и мир, с силой которого не сравнится ни один заклинатель и ни одна тварь — разве таков неудачник? Настала пора, когда все ордена должны покориться темному могуществу. Но для начала… Пальцы касаются свежих рукописей, обводя границы иероглифов. Закончить эту чертову страницу. «И я стану третьей.»